Шаблоны для Joomla 3 здесь

Федорова Н.В. Родословная ямальского раскопа // Северные просторы. 2006. № 1-2. С. 80-90

Перед человеком, решившимся представить на суд читателя очерк археологии Ямала (ЯНАО), лежат три пути: - проследить историю археологических исследований в низовьях Оби и судеб ученых, посвятивших себя этим исследованиям; - изложить в хронологическом порядке этапы развития археологических культур в регионе; - наконец, можно написать этот очерк по принципу “pars pro toto” , «часть вместо целого» и на примере 3-4 ярких эпизодов дать возможность увидеть и то, и другое. Третий путь наиболее привлекателен.

Четыре эпизода, четыре археологических памятника, в которых отразилась как их собственное время, так и судьбы ученых, соприкоснувшихся с ними.

Эпизод первый. Городище Усть-Полуй, как его называли раньше, городище (жертвенное место) Усть-Полуй, как мы назвали его после раскопок 1993 года, I в. до н.э., черта г. Салехарда.

Археологические памятники входят в историю по разному, иные просто обнаруживаются во время очередного обследования территории, другие с самого начала обнаруживают свой «непростой характер», их «жизнь» от момента обитания на них людей в эпоху древности или средневековья до периода обретения научного имени в качестве археологического объекта полна взлетов и падений, а порой и настоящих драм. Археологический памятник с длинным названием «городище (жертвенное место) Усть-Полуй» с 90-х годов является талисманом нашей экспедиции. К нему мы постоянно возвращаемся в своих научных исследованиях, в воспоминаниях о том, как начиналась наша (Ямальская археологическая) экспедиция, в выставках, популярных статьях. Усть-Полуй пережил три взлета: I в. до н.э., когда он был местом встреч, совершения церемоний, обмена информацией для достаточно большой округи; первая половина XX века, когда он был открыт в качестве памятника археологии, когда его судьба сплелась с судьбами его исследователей, став лебединой песней для одного из них и прочной базой многолетних работ для двух других; конец XX – начало XXI веков, когда вновь начались раскопки этого загадочного места, когда о нем снова говорят и пишут.

Начало было положено зимой 1932 года, когда во время строительства здания гидропорта в нескольких километрах от тогдашней городской границы Салехарда рабочие наткнулись на многочисленные кости и черепки от глиняной посуды. 17 марта в Салехарде проездом был молодой ученый из Ленинграда – В.С.Адрианов, вот как он описал событие в своем «Отчете о поездке в Сале-Хард в 1932 г»: «Находка…предметов была сделана рабочими в 3 км от Сале-Харда, на высоком берегу р.Полуя при рытье траншей для фундамента строящейся здесь аэростанции…Рабочие обратили внимание на обилие костей на глубине около 75 см от поверхности почвы и на их странную форму. Рытье траншеи производилось в конце февраля и в начале марта 1932 г. В это время в Сале-Харде температура опускалась ниже 50. Основным инструментом, употребляемым на этой работе, был лом, и, следовательно, в выбрасываемых неразбитых комьях мерзлой земли могло оставаться немалое количество предметов. По мере возможности предметы были собраны сотрудниками аэростанции как из выброшенной земли, так и непосредственно из культурного слоя….Несмотря на то, что эта находка была сделана при чрезвычайно тяжелых условиях полярной зимы, в узкой полосе траншеи строящейся аэростанции, она поражает разнообразием найденных предметов, настолько неожиданных для полярного круга, что дальнейшее обследование этой стоянки является прямой необходимостью». Вещи передали в Ленинград, в Музей антропологии и этнографии ( МАЭ имени Петра Великого, бывшая Кунсткамера), где они произвели настолько сильное впечатление, что было решено немедленно организовать экспедицию для изучения памятника. Провести ее, естественно, поручили В.С.Адрианову, в то время сотруднику ГАИМК (Государственная Академия Истории Материальной Культуры, впоследствии – Институт археологии), тем более, что он и так должен был в феврале 1935 года по поручению Зоологического института ехать «в Ямало-Гыдаямский ненецкий округ с целью разведки местонахождений трупов мамонтов». В.С.Адрианов, которому в ту пору был 31 год (он родился в 1904 г.) уже неоднократно работал в различных археологических экспедициях, в том числе в Воронежской губернии, в Туве и на Алтае под руководством таких известных специалистов, как А.А.Миллер, П.П.Ефименко, С.А.Теплоухов, С.И.Руденко.

Раскопки «поселения Усть-Полуй» – так В.С.Адрианов назвал памятник – состоялись в 1935 – 36 годах, в результате была вскрыта значительная часть площадки перед зданием гидропорта. По описанию автора раскопок, опубликовавшего несколько кратких информационных статей о своих работах, с напольной части площадки фиксировались вал и ров, что позволило ему, как он писал в статье в газете «Красный Север» от 24.09. 1936, «отнести этот памятник к типу городищ». К сожалению, разобраться сейчас в том, какие именно это были сооружения, то есть служили ли они фортификацией или отгораживали «сакральную» территорию от «обыденной», мы не можем - теперь на этом месте построен спорткомплекс, соответственно, площадка была тщательно спланирована, выровнена и от «оборонительных сооружений», упоминаемых В.С.Адриановым, ничего не осталось.

В фондах МАЭ в одной из комнат стоят огромные - от пола до потолка (а потолки там на высоте около четырех метров) стеллажи, плотно заставленные лотками с коллекциями. Несколько стеллажей – коллекции из раскопок на Усть-Полуе. В их составе, во-первых, то, что стало своего рода «визитной карточкой» памятника – большое количество предметов из кости (ложек, гребней, рукоятей ножей), украшенных скульптурными изображениями зверей и птиц: оленей, лося, хищных и водоплавающих птиц, соболя или куницы, даже моржа. Во-вторых, огромное количество предметов вооружения: пластины, из которых набирались защитные доспехи - панцирь и наголовье, сотни наконечников стрел, части сложных луков. В-третьих, бронзовые изображения людей и человекоподобных существ, птиц, медведей; и – чего больше нигде нет – модели для их отливки, вырезанные из глинистого сланца. Наконец, в-четвертых, керамика и орудия труда из кости, железа, камня.

Памятник сразу привлек к себе внимание как в СССР, так и за рубежом. Вот что писал в 1935 году один из крупнейших советских ученых, автор учебника по археологии, профессор В.И. Равдоникас своему не менее известному финскому коллеге А.М.Тальгренну: «Поразительные вещи привез наш молодой сотрудник В. Адрианов из раскопок, которые он летом произвел на Оби….Около 7000 предметов, из них более 1500 изделий из кости совершенно исключительных художественных достоинств…Пишу Вам это под свежим впечатлением, т.к. только что видел эти вещи. Это буквально мировое открытие», и далее: «Не ясно, из какого памятника они происходят. Адрианов считает его поселением, но вещи слишком хороши для культурного слоя простого поселения. Может быть это жертвенное место». Быть бы Усть-Полую центром притяжения специалистов на многие годы, но несчастная судьба В.С.Адрианова распорядилась иначе: он был арестован органами НКВД и расстрелян как активный участник контрреволюционной троцкистско-зиновьевской террористической организации, в конце 1936 г. Молодой талантливый человек погиб, а его величайшее открытие – Усть-Полуй - на много лет осталось великолепной, но – увы – практически, лишенной контекста, коллекцией артефактов. В.С.Адрианов так и не успел ответить на вопрос В.И.Равдоникаса, что же это за памятник он исследовал: поселение или жертвенное место?

Следующий этап изучения памятника связан с именами выдающегося североведа – археолога, этнографа, лингвиста – В.Н.Чернецова и его жены В.И.Мошинской. Валерий Николаевич, человек более чем незаурядный, с двадцатилетнего возраста участвовал в различных экспедициях на Западносибирский Север. Ванда Иосифовна познала прелести северных путешествий, став его женой. Чего стоит только один эпизод: они приехали в Мангазею, вернее, на то место, где она когда-то «златокипела», в конце лета 1946 года и вынуждены были ждать становления санного пути. А так как жить было абсолютно негде, Валерий Николаевич вырыл землянку, в которой они и обитали несколько месяцев.

«Мангазейская экспедиция АНИИ ГУСМП и ИИМК АН СССР» ( то есть Арктического научно-исследовательского института Главного управления Северного морского пути и Института истории материальной культуры ) 1946 года, состоящая из двух человек: В.Н. Чернецова и В.И.Мошинской, для начала прибыла в столицу Ямало-Ненецкого округа – Салехард, и, как многие экспедиции, на некоторое время там по разным причинам задержалась. Естественно, экспедиция в полном составе посетила знаменитый археологический памятник – городище (будем пока называть его так, как было предложено В.С.Адриановым) Усть-Полуй. Видимо, ни времени, ни денег на проведение там раскопок у них не было, поэтому, как писала В.И.Мошинская: «Мы предприняли работы с целью проверки стратиграфии памятника», то есть, переводя со специфически археологического языка на общедоступный «заложили несколько шурфов, чтобы посмотреть на культурный слой памятника в разрезе, и выяснить сколько раз он заселялся или посещался людьми». В результате знакомства с самим памятником и с коллекциями из раскопок В.С.Адрианова, которые они обрабатывают в МАЭ, В.Н.Чернецов и В.И.Мошинская приходят к выводу: «Усть-Полуй является одним из узловых памятников для истории Приобья.», и далее они ставят перед собой задачу; « Наша цель – не только выяснить характер устьполуйской культуры, но и выделить различные слагавшие ее компоненты и попытаться поставить некоторые вопросы этногенеза обских угров».

В 1953 году в серии «Материалы и исследования по археологии СССР» или, сокращенно, МИА, выходят обобщающие работы В.Н.Чернецова и В.И.Мошинской по уст-полуйской проблематике. Авторы исследовали орудия труда из кости и керамику, бронзовые изделия, посвятив каждой из перечисленных категорий отдельную работу, и завершили весь цикл разделом «Усть-Полуйское время в Приобье», написанным В.Н.Чернецовым. С этого времени нет, пожалуй, ни одной работы, посвященной этногенезу западносибирских народов, становлению материальной культуры региона, религиоведческим или искусствоведческим проблемам и так далее, в которой бы не упоминался с той или иной степенью подробности Усть-Полуй. Причем не только у нас, но и за рубежом: уже в 1948 г. на устьполуйские находки ссылаются в своей статье, посвященной генезису одной из палеоэскимосских культур, известный шведский ученый Хельге Ларсен и профессор Пенсильванского университета Фрелих Рейни; в 1959 г. их упоминает один из крупнейших «северных» археологов США Честер Чард; к этой теме возвращается в начале 70-х годов еще один знаменитый швед – Карл Моберг, задавая свои «десять вопросов к Усть-Полую» и так далее. В 1974 году выходит перевод работ В.Н.Чернецова и В.И.Мошинской на английский язык – что, надо сказать, большая редкость по тем временам. Памятник окончательно приобретает международную известность.

Что же в это время происходит с ним самим? Еще во время действия гидропорта, площадка памятника интенсивно использовалась ( мало кто знал, что тут, в земле): были разбиты цветники, поставлены скульптуры в духе гипсового соцреализма, проложены дорожки, устроена набережная и лестница вниз к воде. На краю площадки сделали танцевальную веранду. Старики рассказывали нам, что когда прилетал самолет «с Большой Земли» здесь собиралось много народа, играл духовой оркестр, танцевали, пели, веселились. Потом построили аэропорт для наземных самолетов, прежнее здание превратилось просто в жилой дом, в качестве которого просуществовало до осени 2005 г. Все понимают, что такое жилой дом без удобств в России: мусор сваливался в лога, ограничивающие площадку памятника, подъезжающие к дому машины размалывают колесами и без того сильно пострадавший культурный слой памятника. Любознательные подростки все эти годы занимались «несанкционированными раскопками» и, между прочим, составляли себе неплохие коллекции уникальных раритетов. Памятник состоял ( и сейчас состоит) на всесоюзном учете, но как многие историко-культурные объекты а также памятники архитектуры, на самом деле никем не охранялся. В 2005 году дом был наконец снесен. Но уже в 1993 году – через 57 лет после того, как столь трагически закончились работы В.С.Адрианова – в преддверии 400-летнего юбилея г. Салехарда, раскопки были возобновлены.

Нам – сотрудникам Ямальской археологической экспедиции Уральского университета и Института истории и археологии УрО РАН - было и легче и труднее. Легче, потому что методики полевых и камеральных исследований совершенствуются, дают возможность «снимать» больше информации, чем раньше. Легче, потому что в нашем распоряжении весь спектр возможностей датирования – от чисто археологических, по ближним и дальним аналогиям отдельным вещам и целым их категориям, до таких, которые и не снились нашим предшественникам: по радиокарбоновому и дендрохронологическому методам. Труднее, потому что всемирная известность памятника повышала ответственность за качество и результаты работ, а сохранность того, что мы раскапывали, была много хуже, чем в 30-е годы. Тем не менее, мы счастливы, что раскопки все-таки состоялись, мы проводили их в течении трех лет – с 1993 по 1995, а потом – в начале лета 2006, и, видит Бог, итоги их оказались весьма интересны.

В первые два года наши раскопы старательно вписывались между Адриановскими, которые, в свою очередь вычислялись по схеме, опубликованной В.И.Мошинской. В 1993 году нам достался фрагмент центральной площадки памятника: культурный слой был перекрыт многочисленными современными выкидами, возможно, образовавшимися при строительстве здания или планировке площадки, сильно спрессован оттого, что по нему постоянно ездили, короче говоря, он достигал мощности всего около 30 см., но был буквально нашпигован находками и следами жизнедеятельности в виде костей животных, бересты, угля, золы, древесного тлена. Остатков сооружений, на что мы уповали, в этом сезоне обнаружить не удалось. Зато стало ясно, что В.С.Адрианов своими раскопками отнюдь не исчерпал богатства Усть-Полуя: наши находки по составу и качеству не уступали тем, которые с 30-х годов хранятся в МАЭ, хотя их было меньше, как меньше была площадь нашего раскопа.

В 1994 нам повезло больше. На краю площадки мы расчистили остатки трех кострищ, расположенных как бы по дуге: следы от крупных очагов отстояли друг от друга на два – три метра, они были устроены на подстилках из бересты, окружены деревянными конструкциями – рамами. Вокруг очагов теми, кто их устроил или посещал, оставлены как части вещей, так и целые артефакты: наконечники стрел, рукоятки ножей, панцирные пластины, костяные ложечки со скульптурными изображениями, части луков, обломки специальных сосудов для плавки бронзы – тиглей и т.д. Слово «целые» выделено потому, что обычно на поселениях или городищах находят лишь обломки вещей, и это закономерно – кто же выбрасывает хорошие вещи? Хорошую вещь на поселении можно найти в том случае, если хозяева ее потеряли, или специально зарыли в качестве некой жертвы – вроде как в России раньше было принято класть монеты под угол строящегося дома. Здесь же, на Усть-Полуе, целые вещи мы находили десятками – вряд ли такое количество можно потерять или выбросить. Наблюдения за культурным слоем и состав находок подвигли нас отдать предпочтение гипотезе о том, что Усть-Полуй прежде всего и более всего святилище, жертвенное место, а не поселение (городище).

В 1995 году мы заложили раскоп там, где он казался не очень перспективным, практически, на спуске с площадки в лог. Это место было выбрано по необходимости проверить соответствие истине одной из двух гипотез, возникших в ходе раскопок 1994 года, а точнее, в результате находки погребения женщины, умершей в возрасте 35-36 лет. Вещей с дамой ее родственники по какой-то причине не положили, поэтому давность совершения захоронения определить было невозможно. Могила оказалась перекрыта толстыми напластованиями культурного слоя, это первоначально привело нас к мысли о том, что погребение старше самого памятника, но насколько старше - мы сказать не могли. Так вот, в 1995 году было необходимо проверить: наткнулись ли мы на какой-то предшествующий Усть-Полую могильник или это случайное единичное захоронение? Потому и раскоп заложили с тем расчетом, чтобы он «накрыл» место расположения вероятных других погребений. Второе погребение мы нашли почти сразу, сравнительно неглубоко от поверхности и довольно близко от первого. Они мало отличались по конструкции: берестяная выстилка под погребенным, деревянная рама по стенкам могилы и полное отсутствие вещей. Костяк во второй могиле сохранился хуже, вернее сказать не сохранился совсем – остался только череп, да и то съехавший по бересте к середине могилы. По черепу определили, что второе погребение также женское, возраст покойной определялся в пределах 35-45 лет. Сейчас, пока еще не проведено скрупулезное изучение всех, даже мельчайших, фактов, связанных с контекстом совершения обоих погребений, можно предложить две гипотезы: 1) оба погребения представляют собой остатки раннего по отношению к Усть-Полую могильника (древнего кладбища), который впоследствии был перекрыт более поздним культурным слоем; 2) погребения относятся ко времени функционирования древнего святилища на Усть-Полуе и связаны с какими-то обрядами, проводившимися на нем, а культурные напластования, перекрывшие первое погребение как раз и образовались в результате этих обрядов. В пользу последнего, как будто, говорит прямо таки нагромождение не вполне понятных остатков в районе совершения погребений, например, мы зафиксировали там кучу довольно крупных камней, иногда со следами огня; неподалеку раскопаны остатки своеобразной «жертвенной кучи», состоящей из щепы, остатков дерева, собачьих черепов, костей и даже скелетов пушных животных, берестяной коробки с целой тушкой мумифицированной птички, семян хвойных растений, вещей из кости и дерева; ниже, в логу вскрыты остатки двух небольших по площади сооружений (диаметр их около двух метров), более всего похожих на вместилища для культовых предметов. Кстати, именно в обилии остатков конструкций во-первых, и в том, что впервые на Усть-Полуе были найдены изделия из дерева и бересты, во-вторых, и состоит успех сезона 1995 года. Надо пояснить, почему такую важность имеют изделия из дерева и бересты. Многие категории вещей, которые археологи находят при раскопках, практически, не сопоставимы с теми, которые используют сегодня носители традиционных культур Севера. Так, например, навыки литья художественных или культовых изделий из бронзы ныне совершенно утрачены; давно перестали лепить и украшать орнаментом глиняные горшки. Железные орудия, употреблявшиеся, допустим, в эпоху средневековья, похожи на современные, но не столько потому, что их изготавливали родственные народы, сколько потому, что они прежде всего утилитарны и не особенно допускают вариации формы. Поэтому орнаментированные берестяные коробки или деревянные ножны с узором, найденные в раскопе 1995 г. на Усть-Полуе дают редкую возможность сравнить их с соответствующими современными изделиями.

Раскоп 2006 года вписан между раскопом 1993 и котлованом снесенного здания. Мы еще раз убедились в том, что здесь функционировало древнее святилище – деревянные настилы со следами каких-то культовых действий, пересыпанные песком после их окончания, многочисленные находки великолепных костяных изделий, выкладки из костей таза и позвонков и многое другое как будто свидетельствует об этом недвусмысленно.

Об Усть-Полуе можно говорить бесконечно много, даже сейчас, когда еще далеко не все сделано. Так например, именно устьполуйские материалы позволили нам поставить вопрос о появлении транспортного оленеводства на севере Западной Сибири на рубеже эр, а не в конце I тыс. н.э., как думали раньше. Исследование фаунистических остатков привело к выводу, что многочисленные черепа и кости собаки, собранные и В.С.Адриановым и нами, скорее всего принадлежат не крупным, ездовым собакам, а мелкой породе, которая специализировалась на охоте. Сейчас уже ясно, что хозяйство тех, кто жил на Усть-Полуе, или, вернее, посещал этот памятник во время совершения различных обрядов, было , в общем, таким же, как и у современного населения районов, прилегающих к нижнему течению Оби и Обской дельте: смешанным, охотничье-рыболовческим (интересный парадокс: В.С.Адрианов в одной из статей, вышедших в 1936 г. писал о хозяйстве обитателей поселения – «охота и рыболовство были, несомненно, основными формами хозяйства, но наряду с этим здесь было также оленеводство и собаководство»; В.И. Мошинская в 1965 г., подводя итог изучению вещевого комплекса Усть-Полуя, констатирует – «Носители усть-полуйской культуры были рыболовами и охотниками, знавшими ездовое собаководство». Авторитет В.И Мошинской и В.Н.Чернецова был столь велик, что потребовались новые раскопки на Усть-Полуе и других памятниках, огромное количество прямых и косвенных данных в археологическом материале и многое другое, чтобы заново открыть устьполуйское оленеводство).

Большое количество воинских доспехов в сочетании с частями оленьей упряжи и фрагментами нарт позволяют вспомнить фольклорные сюжеты про богатырей, совершавших дальние рейды на лодках и оленьих упряжках, воевавших с ближними и дальними соседями. Наши коллеги – дендрохронологи, смогли существенно уточнить дату функционирования памятника: В.Н.Чернецов и В.И.Мошинская датировали его от III в. до н.э. по II в.н.э., взятые же из нашего раскопа образцы древесины показывают, что деревья были срублены и использованы людьми в 49 – 48 гг. до н.э. Сейчас идет работа с полевыми материалами, исследуются коллекции предметов, в том числе и те, которые хранятся в Кунсткамере, костные остатки и фрагменты керамики из культурного слоя памятника; делаются палеоклиматические реконструкции. Проведено несколько выставок, одна из которых, совместная с МАЭ РАН (Кунсткамерой), сопровождавшаяся изданием каталога, стала заметным событием в культурной жизни ЯНАО. Пока еще не все ясно даже нам самим, но одно по-прежнему абсолютно и несомненно: «Усть-Полуй является одним из узловых памятников для истории Приобья».

Эпизод второй. Поселение Тиутей-Сале I. Северо-западное побережье Ямала, V-VIII; ХIIIV вв.н.э.

В конце 20-х годов на Ямале работали сразу две экспедиции. Одна из них организована Уральским Комитетом Севера, ее целью было проведение исследований для формирования национальной и хозяйственной политики новой власти на севере Западной Сибири. В составе экспедиции находились ученые и советские работники, руководил ею В.П.Евладов. Трудно переоценить ее результаты, но это – отдельный сюжет, тем более, что по материалам и полевым дневникам В.П.Евладова вышла книга «По тундрам Ямала к Белому острову», подготовленная к печати замечательным этнографом, к сожалению, погибшим на Чукотке в 1995 году, Александром Пикой.

Вторая экспедиция – ленинградская – была организована научно исследовательской секцией Ленинградского Филиала Общесоюзного Комитета Севера и имела, соответственно, сугубо научные задачи. Экспедиция ЛФО Комитета Севера состояла из трех человек: начальника экспедиции, антрополога Натальи Котовщиковой и двух сотрудников – этнографа и археолога Валерия Чернецова и зоолога Константина Ратнера, причем средний возраст членов экспедиции едва ли превышал 25 лет, а будущему основоположнику западносибирской археологии В.Н.Чернецову было всего 24 года. Их целью были исследования среди местного населения и на Белом острове, в ту пору, практически, не изученном ни с какой точки зрения. Экспедиция прибыла в августе на гидрографическом судне «Полярный», но вместо севера Ямала молодых исследователей высадили на безлюдном берегу Марре-Сале в южной части полуострова. Через несколько дней к ним приехали ненцы, а 3 сентября – члены экспедиции В.П.Евладова, вместе с которыми Н.А.Котовщикова прибыла в их лагерь. Дальше рассказывает сам Владимир Петрович: « Выслушав ее рассказ, я задумался. Положение у новых исследователей было трудное. Вместо того, чтобы оказаться сразу в районе исследований, на крайнем севере Ямала или острове Белом, они высадились на расстоянии 700 верст с грузом в 150 пудов и без оленей. Ненцы теперь удаляются от берега, выходят на «хребет» перед большим касланием на зимние стойбища в тайгу. Если экспедиции в ближайшее время не удастся продвинуться вперед, на север, то придется зимовать в случайном месте и без людей. Я расспросил Наталью Александровну о снаряжении, экипировке экспедиции. Оказалось, что снабдились они весьма легкомысленно: нет теплой меховой одежды и обуви, палатка без печки. В таких условиях даже при обилии продовольствия гибла не одна экспедиция. У Пахтусова, у Литке вряд ли было меньше продовольствия, но цинга их не миновала.» Далее, В.П.Евладов советует Н.А.Котовщиковой быть осторожнее и тактичнее с ненцами, от расположения которых зависит не только успех экспедиции, но, возможно, и жизнь ее участников. «Наташа… с увлечением рассказывала мне о планах своих исследований. Молодые этнографы и археологи, они должны были провести археологическую разведку на ямальских побережьях, выявить какие-то следы, археологические культуры древних обитателей северных широт, которые, по их представлениям, населяли эти места еще до прихода ненцев-оленеводов. Я рассказал о моем открытии поселений сказочных людей «сирите» на мысе Тиутей-Сале. Это ее очень заинтересовало».

В.П.Евладов в мучительных размышлениях о том, что ждет молодых ленинградцев. Он понимает, что таким образом подготовленная экспедиция обречена на неудачу. Ему ясно, что правильнее было бы вернуться в Архангельск, раз пароход не дошел до острова Белого, и перезимовать там. Но он спрашивает себя – а что он сам сделал бы в таком случае? И признается: «Скорее всего поступил бы так же, как эти ребята.» . Он делает для них все, что может: отдает им брезенты для покрытия грузов, единственный свободный комплект меховой одежды, карты-схемы ямальских побережий, схемы расположения чумов, кое-какие приборы (то есть, у них и этого не было - !), отправляет с ними молодого ( 15-летнего – !) члена своей экспедиции Васю Терентьева, который «приспособлен к тундре, знает языки и готов на смелые поступки». К сожалению, В.П.Евладов оказывается провидцем – через восемь месяцев, в июне 1929 года Наталья Котовщикова погибает от скоротечной цинги в полном одиночестве на севере Ямала в районе мыса Хаен-Сале. Ее друзья, также работающие поодиночке в разных местах северной части полуострова, узнают об этом, когда помочь уже ничем нельзя.

Но до этого еще восемь месяцев, а пока сотрудники экспедиции полны надежд и не сомневаются в успехе. Валерий Чернецов по решению Н.А.Котовщиковой отправляется на мыс Тиутей, где В.П.Евладов открыл поселения «сказочных людей» – и с этого момента начинается история археологического изучения Ямала. В.Н.Чернецов пробыл на мысу Тиутей с 31 мая по конец июня 1929 года, прожив это время в палатке с печкой собственной конструкции. За это время он обследовал найденное В.П.Евладовым поселение и нашел еще одно – стоянку на дюне на берегу Карского моря. Опубликован его полевой дневник, в котором он каждый день записывал, что он сделал на «холме», то есть на поселении, какова была погода и так далее. Дневник оборван на сообщении о смерти Натальи Котовщиковой и выезде на север Ямала. Через несколько лет, в 1935 году В.Н.Чернецов издает научную статью о своих археологических работах на Ямале, которая называется «Древняя приморская культура на полуострове Я-мал».

Прежде чем рассказывать о том, что и как сделал В.Н.Чернецов на Ямале, необходимо упомянуть еще одного человека, бывшего одним из его учителей и оказавшего на него очень сильное влияние. В начале ХХ века появилось огромное количество людей, фантастически ярких во всем, в том числе и в науке. Имена многих из них знает любой школьник. Этнографы-североведы, сделавшие эпоху в мировой науке, к сожалению, известны меньше, хотя их биографии сами по себе могут быть интереснее любого детектива. Один из них – В.Г.Богораз, совершенно феерическая личность. Он учился в гимназии г. Таганрога на класс младше А.П.Чехова, потом поступил в Петербургский университет, но не закончил его. Бурная народовольческая деятельность привела его сначала в Петропавловскую крепость, а потом на Колыму. «О Среднеколымске мы ничего не знаем, кроме того, что там жить нельзя. Поэтому мы туда и отправляем вас» – напутствовал его полицейский чиновник. В.Г.Богораз и его товарищи по ссылке не только выжили, некоторые из них занялись наукой и стали этнографами именно там. Этапы его жизненного пути поразительны. Находясь в ссылке, В.Г.Богораз изучал этнографию и язык русских старообрядцев бассейна р. Колымы, чукчей, сибирских эскимосов, коряков, ительменов и публиковал свои работы в Петербурге, куда ему самому доступ был закрыт; он был одним из участников грандиозного международного научного проекта начала века «Северо-Тихоокеанской экспедиции Джезупа», его труды издавались в Америке и России; он читал лекции по этнографии, фольклору и языкам народов Севера в Ленинградском университете, организовал при Академии наук СССР Музей истории религий. А кроме того, под псевдонимом Н.А.Тан (Натан – его имя до крещения, которое он принял в 1885 г.) писал стихи, повести и романы, в том числе и романы «из древней жизни».

В то время в североведении была очень популярна теория о существовании так называемой циркумполярной культуры, оставленной древним палеоазиатским населением, культуры по типу похожей на протоэскимосскую. Великолепный знаток эскимосских культур по обе стороны Берингова пролива, В.Г.Богораз, отправляя на Ямал молодых исследователей, дал им задание найти на Ямале следы этой культуры. В.Н.Чернецов находился в то время (да и впоследствии – как показывают его работы) всецело под обаянием его теорий, рассматривая все свои находки и открытия под углом их эскомосоподобия. Опасно подходить к археологическим фактам с заранее заданной гипотезой – они отражают остатки некогда целого столь фрагментарно, что могут «выстроиться» в ее пользу. Так и случилось. Все, что В.Н.Чернецов увидел на мысу Тиутей, он посчитал остатками культуры древних морских зверобоев, тем более, что на поверхности в районе поселения фиксировались черепа и кости моржей и белых медведей, правда, кости северного оленя и песца там были в еще большем количестве. «Холмы сихиртя», которые видел В.П.Евладов, и которые сам В.Н.Чернецов посещал каждый день, если не было бурана, он представлял себе следствием разрушения подземных жилищ типа эскимосских землянок, кости морских животных по его мнению свидетельствовали о несомненном приоритете зверобойного промысла в хозяйстве, во фрагментах сильно корродированных железных орудий он увидел части гарпунов и так далее. В.Н.Чернецов был так уверен в своей правоте, что убедил всех, кто читал его работы, и в течении нескольких десятков лет (с момента выхода статьи В.Н.Чернецова в 1935 г.) никто в мире не сомневался в том, что на побережье Ямала существовала в древности некая досамодийская культура, ориентированная на морской зверобойный промысел, впоследствии ее стали связывать с героями ненецких сказаний – народом сихиртя.

Нет ничего удивительного, что одной из целей совместной российско-американской программы «Живой Ямал» (1993-1996) стало обследование поселения на мысу Тиутей – наши коллеги из Вашингтона, много лет перед тем изучавшие культуры Аляски и Лабрадора, хотели воочию увидеть то, что американские и некоторые европейские археологи считали «западными корнями эскимосской культуры». Честь вторичного открытия археологических памятников на мысу Тиутей принадлежит двоим американцам – Вильяму Фитцхью и Свену Хаакансону и двоим русским – А.В.Головневу и В.В.Питулько. Это произошло в 1994 г., а в 1995 мы провели там стационарные раскопки.

В 1998 году по материалам тех раскопок вышла книга, которую мы написали совместно с В.Фитцхью, но тогда, в 1995, пожалуй, не было дня, когда бы памятник не преподносил нам чего-нибудь нового, порождавшего дискуссии между сторонниками и противниками «эскимосоподобия» поселения. Нет, пожалуй, не верно: мы не были «противниками», просто у нас не было никакой теории на этот счет, поэтому для нас факты были просто фактами, которые нужно объяснять, что мы и пытались сделать. В данном конкретном случае наша «непредвзятость», наверное, оказалась очень кстати и позволила впоследствии увидеть то, что как –то выпускалось из поля зрения нашими предшественниками.

Надо сразу сказать, что состояние археологического памятника, получившего название поселение Тиутей-Сале 1 в 1995 г. было просто ужасающим: берег, на котором он находился, разрушался так быстро, что видимо еще год-два, и все поселение обрушилось бы в залив. Первое впечатление – здесь копать нельзя, просто невозможно. От площадки мыса, где когда-то В.Н.Чернецов увидел остатки двух землянок, сохранился узкий останец, опасно обрывающийся с обеих сторон в залив. Внизу, на самом берегу еще лежал снег (дело происходило в июле), цвет воды и окружающий климат не стимулировали желание искупаться, съехав случайно по крутому склону. Тем более, что сильнейшие ветры, практически, не затихавшие во все время нашей работы там, как бы подталкивали, сдували вниз. Но через день-другой мы привыкли к местной экологии и просто перестали ее замечать, тем более, что жили сотрудники экспедиции на полярной станции «Моржовая», где было тепло и имелись удобства вроде газа, электричества и теплой воды в душе, о которых обычно в экспедиции приходится только грезить. А на раскопе наши коллеги, имевшие опыт работ в подобных условиях, поставили палатку, в ней можно было несколько раз во время рабочего дня погреться и выпить горячего чаю.

Мы работали двумя группами: «российской», которая раскапывала остатки жилой площадки на краю мыса, и «американской», которая заложила свои раскопы на плакоре, на едва заметной возвышенности. Кавычки поставлены потому, что постоянными оставались только руководители раскопов, вся остальная публика перетекала взад вперед в зависимости от производственной необходимости. В первые же дни обнаружился довольно мощный слой щепы и древесных стружек, который выстилал какие-то два уровня в культурном слое, скоро мы убедились, что это во-первых, уровни пола двух разновременных жилищ, расположенных буквально одно под другим, во-вторых, что дренировать пол было совершенно необходимо, так как в противном случае поверхность, по которой ходили, довольно быстро превращалась в мокнущую и даже местами полужидкую субстанцию – оттаивала подстилавшая тонкий дерновый слой вечная мерзлота. Еще хуже ситуация сложилась у Билла на «американском» раскопе: на плакоре не было естественного оттока влаги, поэтому его раскоп скоро стал представлять собой подобие бассейна, заполненного жидкой грязью, из которой (а она между прочим была отчаянно холодной) приходилось руками на ощупь выбирать находки, кости, фрагменты дерева. Сразу возник вопрос – а как же древнее население на этом месте ухитрялось рыть землянки и жить в них? Рыть вообще в северной тундре очень трудно из-за мерзлоты, с которой можно справиться только с помощью лома. Может быть именно поэтому возникли в северных традиционных культурах запреты на рытье земли и обряд наземных захоронений?

Когда слои щепы и стружек были окончательно расчищены, стало ясно, что это полы наземных жилищ, а не землянок. Около одного из них, более раннего, мы нашли большой фрагмент деревянного полоза от нарты, в культурном слое более позднего – олений налобник из кости. В «американском» раскопе слой был буквально нашпигован костями и черепами песцов, причем у некоторых еще сохранились молочные зубы – то есть это были совсем молодые особи. Постепенно «культура эскимосского типа» растворялась в большом количестве фактов, не вписывающихся в эту гипотезу. Окончательно на ней пришлось поставить крест зимой, когда было проведено определение костных остатков из культурного слоя. Выяснилось, что большая часть их принадлежала северному оленю и песцу, были и моржи и белые медведи, но не они составляли основу местной экономики. Подтвердилось в процессе камеральной обработки и предположение о том, что поселение заселялось, как минимум, дважды, в V-VIII вв. н.э. и в ХIIIV, причем то, что мы впоследствии назвали производственной площадкой (бывший «американский раскоп») функционировало как раз во второй период обитания. В ХIIIV вв. на этом месте обрабатывали дерево и песцовые шкурки. Дерево в тундре – большая редкость и ценность, его приходится возить с собой из далека, с мест зимовки. Но в таких местах, как мыс Тиутей скапливается большое количество плавного дерева, принесенного реками в море. И, естественно, обитавшие там люди изготавливали из него изделия для себя и, возможно, на продажу, а отходами производства – щепой и стружками – дренировали пол в жилищах. В коллекции артефактов с поселения Тиутей-Сале 1 не было ни одного орудия, связанного со зверобойным промыслом, более того, моржовые клыки настолько ценили, что делали из них мельчайшие орудия, например, наконечники стрел размером с ноготь большого пальца руки. Это также абсолютно не характерно для «зверобойных» культур, потому что у морских зверобоев, живущих этим промыслом, моржового клыка более чем достаточно, и из него делается большинство категорий орудий, в том числе самое важное – наконечники гарпунов. Зато мы обнаружили большое количество детских игрушек – волчков, маленьких луков и стрел к ним, даже деревянный меч, представляющий собой точную копию настоящих мечей, которыми сражались в VII веке.

Исследование костных остатков дало возможность уверенно говорить о том, что поселение обиталось не круглогодично, как полагал В.Н.Чернецов и вслед за ним многие наши российские и зарубежные коллеги, а только в теплый период года, а детские игрушки свидетельствовали, что население приходило сюда, так же как и современные ненцы, не мужскими промысловыми коллективами, а семьями, с женщинами и детьми. Словом, постепенно вырисовывалась картина, весьма напоминающая быт современного населения севера Ямала и очень далекая от морских зверобоев побережий Берингова пролива. Когда были собраны все доказательства, обработаны все находки из культурного слоя поселения, осмыслены результаты анализов пал последний бастион теории эскимосоподобия: Билл Фитцхью признал, что мы имеем дело с совершенно иной культурой, чем пресловутая циркумполярная, культурой, органично вписавшейся в длительный процесс формирования адаптационных систем, в конце которого находится культура ненцев-оленеводов.

Эпизод третий. Городище Ярте VI. Нижнее течение реки Юрибей, конец XI – начало ХII вв.н.э.

В этом же 1995 году, судьба словно нарочно дала нам возможность увидеть еще один этап формирования этих адаптационных систем, вернее того, что было и остается их основой – симбиоза человека и северного оленя. В августе мы раскапывали городище Ярте У1, расположенное в нижнем течении реки Юрибей, примерно в 40 км вглубь тундры от фактории Усть-Юрибей.

Городище Ярте VI – памятник, совершенно уникальный для тундры. Его уникальность заключается в необыкновенной мощности культурного слоя, достигающего метра в глубину от современного дернового покрытия, и великолепной сохранности всех остатков материальной культуры, в том числе и таких, которые обычно не попадают в руки археолога – фрагментов шкур и замши, ремней, плетеных веревок, деревянных изделий, различных оплеток из прутьев и травы и так далее, вплоть до того, что мы деликатно именуем копролитами, и что на самом деле представляет собой замерзшие тысячу лет тому назад собачьи какашки – о том, какую информацию мы получили, исследуя эти какашки я расскажу ниже.

Археологический памятник Ярте VI, как и многие другие на Ямале, пока не столь известные, открыла экспедиция Тобольского пединститута под руководством А.В.Головнева. Это событие состоялось в 1990 г. Далее рассказывает А.В.Головнев: «Жара в тундре скорее мучение, чем благо. В 1990 году лето на Ямале выдалось на удивление знойным. В центральной части полуострова, на широте устья р. Юрибей, можно было купаться и загорать. Днем под палящим солнцем не летали даже комары. Было трудно дышать и каждое движение вызывало испарину. Старики ненцы лежали в чумах полубольные, отказываясь даже разговаривать…Олени от измождения либо ложились на сырой мох, либо бродили вокруг водоемов. Запутавшаяся в сетях рыба мгновенно портилась. Оттаявшие мерзлотные кочки сползали под береговые откосы; позднее ходили слухи, что в одном месте таким обвалом придавило оленя, в другом – разрушило священной место.». В этих условиях экспедиция ТГПИ занималась раскопками на левом берегу озера Халя-то, отправив небольшие группы для проведения разведок в нижнем течении р. Юрибей. По окончании работ, в вертолете во время пути в Мыс Каменный, выяснилось, что группа под руководством Н.Старцева оказалась весьма успешна и обнаружила целый куст памятников (Ярте IVII), причем один из них совершенно необычный для тундры. Видимо, жара, которая мешала всем в то лето, в данном случае как раз помогла – оттаявшие фрагменты насыщенного находками культурного слоя оказались доступными для обозрения, разведчики даже смогли вытащить из слоя целый медный котел, потянув за торчащее из земли ухо. А.В.Головнев, высадив основную часть экспедиции в Каменном, развернул вертолет и с небольшим количеством людей отправился на городище с целью проведения рекогносцировочных (предварительных, небольших по площади) раскопок. Первый же сезон показал, что этот памятник - поистине уникальное явление, дальнейшие его раскопки представлялись совершенно необходимыми. В 1991-1992 гг. экспедиция ТГПИ предприняла на нем масштабные по площади раскопки, в результате которых была собрана великолепная коллекция артефактов.

К сожалению, судьба работ в тундре, особенно в тех местах, до которых «только вертолетом можно долететь», часто зависит не от самих исследователей, от их понимания необходимости и своевременности тех или иных действий, а от наличия-отсутствия финансирования. Ни пединститут, ни даже Академия наук не в состоянии на свои средства организовать подобные экспедиции – аренда транспорта стоит слишком дорого, а своего нет. Поэтому в исследованиях на городище наступил вынужденный перерыв до 1995 года, когда ситуация вновь изменилась в благоприятную сторону.

Итак, завершив свои работы на мысу Тиутей, мы отправились «на юг», на городище Ярте VI. Раскоп 1995 г. оказался хотя и небольшим – мы заложили его на краю площадки – но весьма информативным. Еще одним серьезным плюсом наших работ 1995 и следующего, 1996 г. было то, что в них участвовал П.А.Косинцев – палеозоолог, на месте определявший костные остатки и делавший важные для понимания памятника выводы из их взаиморасположения в культурном слое. По его же настоянию мы собрали многочисленные образцы для датирования по дендрохронологическому методу. Поясню, зачем нужно было настаивать на том, что, казалось, должно быть ясно каждому мало-мальски соображающему археологу. Дендрохронологические исследования в наших широтах обычно проводятся на экземплярах хвойных пород, причем, чем они толще, то есть чем больше на них сохранилось годичных колец – тем лучше. Поэтому мы всегда старались привозить из экспедиции в лабораторию профессора С.Г.Шиятова сколько-нибудь приличные стволы, столбы и столбики из культурного слоя поселений, на худой конец, фрагменты крупных изделий из дерева. На городище Ярте VI же мы нашли в большом количестве фрагменты стволиков ивы полярной, использованные его древним населением в качестве колышков, топлива, дренажного слоя в жилищах. Короче говоря, мы собрали несколько десятков экземпляров, которые впоследствии в лаборатории С.Г.Шиятова были сдатированы, и теперь мы знаем точно период в течении которого обиталось городище: всего около 36 лет, с 1071 по 1106 гг. н.э. К сожалению, подобная точная хронология была невозможна для находок из культурного слоя поселения Тиутей-Сале I, так как плавная древесина может находится в воде или лежать у берега сколь угодно долго, прежде, чем будет использована людьми, поэтому дендрохронологические датировки для плавника не применяются.

Двухлетние работы на городище Ярте VI (1995-96 гг.), несмотря на небольшую площадь раскопа, позволили, тем не менее, сделать интересные наблюдения, приведшие впоследствии к серьезным выводам. Дело в том, что памятник расположен в месте изгиба речного русла к северу, тогда как коренная терраса, наоборот, слегка изогнута к югу. Получается округлая долина огромной площади, открытая северным ветрам, отгоняющим гнус, и покрытая летом обильной травяной и кустарниковой растительностью (ненцы называют это «лесом»), являющейся прекрасным кормом для оленей. По склонам террасы в изобилии растут грибы, которые также служат пищей оленям. По-видимому, это место с древности было одним из посещаемых большими стадами летних пастбищ, причем, не исключено, что здесь олени оставались в течении длительного промежутка времени. Естественно, такая ситуация не могла не привлечь сюда и людей, неслучайно на всем протяжении «юрибейского прогиба» зафиксированы археологические памятники и современные чумы ненцев.

В одно прекрасное лето, около 1071 года (а лета в ХI – ХII вв. были, как правило, прекрасными, о чем свидетельствуют результаты палеоклиматических исследований), сюда пришла группа людей из более южного, северо-таежного региона, перекочевывая вслед за оленьими стадами. Почему мы считаем этих людей пришельцами из северной тайги? Потому, что они первым делом сделали то, что было характерно для обитателей более южных регионов: выкопали ров, отделивший мыс коренной террасы от остальной части плакора, насыпали вал, устроив, впрочем въезд, или, вернее, вход на площадку городища, а начав строить жилища, выкопали для них неглубокие (около 30 см) котлованы. И то и другое в тундре было если не совсем бессмысленно, то – во всяком случае - создавало массу дополнительных трудностей. Оборонительные сооружения, призванные защищать поселение от врагов, здесь вряд ли были так уж нужны – население, скорее всего, было еще достаточно редким, а нападения на поселок – маловероятными. Рытье же котлованов под жилища в тундре вовсе не нужно – котлованы немедленно начинают наполняться влагой, их необходимо обильно дренировать. Что и пришлось делать первопоселенцам на р. Юрибей – пол жилищ буквально выстлан сначала кустарником, потом травой, мхом, затем шкурами оленей, в некоторых местах подсыпан песком. И все-таки потребовалось время, что бы сменилась домостроительная традиция – еще не раз они подновляли и подправляли котлованы, прежде чем отказались от них вовсе, и стали возводить наземные жилища, а оборонительные сооружения так и служили им все время, пока существовало городище, подвергаясь ежегодному ремонту.

Мы выяснили, что основными занятиями обитавших на городище людей была охота на северного оленя и, соответственно, полная утилизация добытого. Видимо, стада, пасшиеся в долине Юрибея, были значительны, потому что пищи хватало с избытком – кости оленя из культурного слоя поселения не только не разбиты с целью доставания костного мозга, но иногда и некоторые части туши просто выброшены – например, нижние части ног, с которых даже не снята шкура. Так же как и на поселении Тиутей-Сале, здесь обитали семьями - с женщинами и детьми: мы нашли детские игрушки и женские орудия для обработки шкур. Причем, этих самых орудий очень много, настолько, что можно восстановить весь цикл – от снятия шкуры до окончательной выделки изделий. Кстати, наибольшее количество изделий, производимых на городище – это кожаные ремни, во всяком случае, специфических орудий для их производства – скребков из оленьих лопаток - найдено больше всего.

Основным средством транспорта служили оленьи упряжки: как и на поселении Тиутей-Сале, было найдено довольно много костяных деталей упряжи, преимущественно, наголовников, а также несколько игрушечных нарт. Для охоты население использовало собак мелкой породы, по типу похожих на современных ненецких оленегонок. Кстати, им принадлежали те самые копролиты, о которых речь шла выше. Мы отдали эти копролиты на анализ, и выяснилось, что собаки сильно страдали от описторхоза, который и сейчас является настоящим бичом населения Тюменского Севера. Необходимо отметить, что население городища почти не ловило и не использовало рыбу, являющуюся главным рассадником описторхоза для людей и животных сейчас, во всяком случае, мы не нашли ни костей, ни чешуи рыб в культурном слое.

Самое время задать себе вопрос: а только ли охотниками на оленей были обитатели городища Ярте VI? Не возникло ли у них постепенно представление о том, что олени, за которыми они кочевали несколько лет, отчасти их собственные, во всяком случае, что они с этими оленями очень тесно связаны? Если да – то мы фиксируем здесь начало формирования того крупностадного оленеводства ненецкого типа, «взрывное» появление которого в ХVIII веке до сих пор считается трудно объяснимым феноменом. Дело, видимо, в том, что симбиоз конкретных человеческих коллективов с конкретными популяциями оленей сформировался давно, не исключено, что как раз материалы городища Ярте VI и иллюстрируют начало этого процесса, а вот представления о собственности на оленей могли возникнуть много позднее, не без влияния русских или коми – вот и получился «взрыв численности домашних оленей». Конечно, пока это только очередная научная гипотеза, имеющая столько же прав на существование, сколько и другие, нужно еще многое проверить и изучить, прежде чем она будет признана (или не признана) наиболее вероятной.

Эпизод четвертый. Археологический комплекс у поселка Зеленый Яр. Приуральский район ЯНАО, нижнее течение р. Полуй. Эпоха средневековья.

Маленький, похожий по форме на лодку, но закрытый со всех сторон, как и полагается, саркофаг издавал при простукивании особенный звук – глухой, как будто под ним была полость, заполненная чем-то мягким. Первая мысль: «не может быть, частично сохранившаяся мумия ребенка, открытая в прошлом году, скорее всего – единственная». И само захоронение не похоже: та девочка была уложена в широкий берестяной короб, закрытый сверху берестяным же полотнищем и плахами, сейчас же рукоятка трюэля выстукивает узкий сплошной деревянный саркофаг. Еще две почти одинаковые могильные ямы расположены рядом. Несколько дней мы расчищали три маленькие могилки, в которых, завернутые в меховые одежды и покрывала, были уложены три ребенка в возрасте 1-2 лет. Это было нелегко – вид длинных детских волос, маленькая ручка с пальцами, ножки, обутые в меховые сапоги… Археолог редко сталкивается с детскими погребениями вообще, и практически никогда – с захоронениями такой сохранности. Как потом выяснилось, эти три могилки дугой окаймляли захоронение мужчины, уложенного в такой же деревянный саркофаг. У него прекрасно сохранилось лицо, некоторые части тела, руки, меховые уборы. При нем в могиле лежали бронзовая пряжка с головой медведя, боевой железный топор, связка стрел. От головы до ног захороненный был укрыт медной пластиной из раскатанной стенки медного котла. С тех пор археологический памятник у поселка Зеленый Яр Приуральского района ЯНАО всеми воспринимается исключительно в связи с мумиями. Между тем, не только могилы с мумифицированными останками людей, но и многое другое делает этот памятник, вернее, комплекс памятников более чем интересным.

Археология Севера, особенно западносибирского Севера связана с трудностями не только физическими (климат; гнус; отсутствие чего-нибудь, хотя бы смутно похожего на дороги при огромных расстояниях и так далее), но и материальными. До тех пор, пока северные территории не заинтересовались своим наследием, и не стали финансировать работы по его сохранению и изучению, становым путем северной археологии была пунктирная тропа, проложенная редкими людьми, способными преодолеть все с мизерными средствами и чудовищным по современным меркам снаряжением. Приглашение в экспедицию на Ямал в 1972 году означало примерно то же, что для современного человека без ярко выраженных склонностей к экстриму предложение совершить путешествие в Антарктиду или в ближний космос.

В 1976 году ленинградский археолог Л.П.Хлобыстин проводил археологическую разведку по р. Полуй, впадающей в Обь в черте г. Салехарда. Надо сказать, что это была далеко не первая его поездка на Ямал и в прилегающие к нему районы. В 1966 году Леонид Павлович обследовал реку Йоркуту на Южном Ямале, где геологи нашли необычную керамику. Это были первые после В.Н.Чернецова (Тиутей-сале, 1929 г) археологические работы в ЯНАО. Потом, в течение нескольких лет он занимался поисками археологических памятников и их раскопками на полуостровах Ямал и Таймыр. До него на Таймыр нога археолога не ступала…

На берегу пойменного острова, обтекаемого двумя рукавами реки Полуй – основным руслом и протокой Горный Полуй (Горным в Нижнем Приобье обычно называют русло или протоку, прилегающую к высокому коренному берегу. Естественно, никаких гор в этой местности нет), Л.П. Хлобыстин нашел несколько фрагментов глиняной посуды эпохи железа. Памятник был назван «стоянка Горный Полуй».

Через двадцать лет его маршрут повторили мы. Разведка по реке Полуй была последним аккордом полевых исследований российско-американской команды, к тому времени имевшей за спиной трехлетние работы на полуострове Ямал. Только мы тогда еще не знали, что этот аккорд – последний. Шли мы по реке на катере «Зоолог», останавливались в местах, которые казались перспективными. Естественно, посетили и «стоянку Горный Полуй». (Археологические памятники должны периодически обследоваться для выяснения их состояния, так как их могут разрушить природа или люди, они могут попасть в зону застройки – да мало ли что может произойти). Сняли план, собрали с поверхности несколько мало выразительных черепков, решили заложить шурф, чтобы проверить мощность культурного слоя. Мы были дружной командой с американскими коллегами, и в главном были едины. Спорили по пустякам: заложить шурф прямо вот здесь или отступя на несколько метров? Заложить шурф размером метр на метр, как требует наш, российский Полевой Комитет – организация, решающая достоин ли ты разрешения на раскопки; или пятьдесят на пятьдесят сантиметров, как привыкли американцы? Заложили два шурфа – российский и американский. Российский попал прямо на погребение. Так был открыт первый на севере Западной Сибири грунтовый могильник эпохи средневековья.

Раскопки на нем начались в 1999 г. и продолжались до 2002. Естественно, памятник, или, вернее комплекс археологических памятников, себя еще далеко не исчерпал. История жизни и деятельности обитавших здесь в разное время людей, реконструированная по изученным в раскопе остаткам, выглядит следующим образом.

Примерно 1500 лет тому назад на реке Полуй, в 40 км от ее впадения в Обь, на острове обитала группа людей, занятых очень важным делом – плавкой бронзы и отливкой изделий из нее. Они специально выбрали тот берег острова, который располагался в стороне от магистрального русла реки, потому что работа с металлом всегда во все времена и у всех народов окружалась тайной, секретными обрядами, запретами. В лесу находились две постройки, в одной была построена печь для расплавки металла и литья из него изделий, в другой – что-то хранили или обитали сами литейщики. Через какое-то время литейная сгорела, от нее остались угли, развал печи, кучи камней, кусочки тиглей, сплески металла. Вторая постройка была заброшена. До тех пор, пока памятник не раскопан полностью, трудно сказать: была ли эта литейная мастерская единственной, после пожара в которой люди ушли отсюда, или, возможно, где-то в лесу есть еще одна?

Через 100 –200 лет на острове появились новые люди. Какими-то сложными и не совсем понятными родственными узами они были связаны с обитавшими здесь литейщиками. Вновь пришедшие не строили мастерских для производства бронзовых отливок, они основали кладбище, на котором хоронили своих мужчин и детей. Почему-то на нем нельзя было хоронить женщин, стариков, подростков. Мужчин укладывали в могилы, предварительно крепко связав их кожаными ремнями, закрыв плахами и берестой. С ними вместе в могилу были положены бронзовые отливки, изображающие человека-воина или птицу, но перед положением эти фигурки разрубались на несколько частей. На одной из фигурок изображены кузнечные клещи и молоток. И вот что интересно: в могилу никому не поставили сосуд с пищей, что обычно для средневековых кладбищ Западной Сибири. Мы не можем определить, сколько лет хоронили на кладбище наследников средневековых литейщиков – сто лет, двести или десять. Но мы знаем точно, что в 13 веке на острове появилась третья группа населения.

Новое население также хоронило здесь своих покойников, и среди этих покойников тоже были только мужчины и маленькие дети. И с древними литейщиками они были связаны: в каждой могиле лежали куски меди, вырезанные из стенок котлов, отбитые от чаш. Но главным делом в жизни захороненных мужчин была война – у половины фиксируются боевые ранения, рядом с некоторыми лежит оружие. Погребенные также связывались, помещались в деревянные гробы-саркофаги или берестяные короба, поверх погребальное сооружение перевязывалось корнями или прутьями растений, иногда на него укладывался камень. Есть основания думать, что дети, похороненные на этом кладбище, приносились в жертву погибшим воинам. Именно к этому периоду относятся все найденные нами мумифицированные останки: мужчина 35-40 лет, девочка 7 лет и три ребенка от года до двух.

Прошло несколько десятилетий или веков после совершения последнего захоронения на острове, могилы с остатками тризн между ними затянуло землей, хотя впадины от них, вероятно, были видны на поверхности. А может быть, там стояли какие-то деревянные сооружения? Во всяком случае те, кто пришли, чтобы разграбить могилы, находили их безошибочно. Пришельцы разрушали верхнюю часть захоронения, выбрасывали оттуда остатки черепов и скелетов до уровня таза, кое-как закидывали могилу землей и уходили, возможно, унося с собой те вещи, которые были ими найдены в могиле. Все – кроме одного – мужские захоронения разрушены этими пришельцами. Цело то самое погребение, в котором нашли мумию мужчины, оно было, кстати, совершено на остатках литейной мастерской. Почему его не тронули – вопрос, на который пока нет ответа. Зато есть предположение, куда девались украденные из могил вещи. Грабители шли с ними на север, а в случае опасности или еще каких-нибудь причин прятали их в виде кладов. Известно, по крайней мере, три таких комплекса вещей в местах, где нет следов обитания людей…

В 40-е годы на острове построили поселок Зеленый Яр, жители которого и не догадывались о столь драматическом прошлом места, на котором они жили, растили детей, хоронили стариков. Наши раскопки разбередили то, что было далеко упрятано в подсознании традиционного менталитета. Раскопки пришлось прекратить. Во всяком случае – на время.

Четыре эпизода охватывают историю региона за последние две тысячи лет. На самом деле сейчас доподлинно известно, что она уходит вглубь времен на восемь, если не на четырнадцать тысячелетий. То, что для очерка были выбраны памятники, относящиеся к эпохе железа, связано с двумя обстоятельствами: во-первых, с личностью автора, являющегося специалистом именно по этому времени; во-вторых, с большей насыщенностью материалом, как археологическим, так и историческим. Конечно, можно возразить, что не менее интересна история русского города Мангазеи или любого из городков позднего средневековья. Бесспорно. Бесспорно также и то, что археология ЯНАО еще во многом «tabula rasa», чистая доска, на которой писать и писать поколениям ученых.

   
© Ямальская археологическая экспедиция, 2003-2017
Яндекс цитирования