nachodki.ru интернет-магазин

Е.В.Перевалова. Обдорские князья Тайшины (историко-этнографический очерк) // Древности Ямала. Вып.1. Екатеринбург- Салехард: УрО РАН, 2000. С.152-190.

Е.В.Перевалова. ОБДОРСКИЕ КНЯЗЬЯ ТАЙШИНЫ (историко-этнографический очерк)

Обдорское княжество (Обдор, Обдория, позднее Обдорская волость) - северохантыйское социально-политическое объединение, центр которого располагался в устье Оби; на западе его границы достигали Полярного Урала, на севере и востоке терялись в бескрайних тундровых просторах. Столицей княжества считался городок Пулноват-Вош, на месте которого русскими впоследствии был основан Обдорск. Среди городков Обдорского княжества заметную роль играли Войкар (известный как центр торговли с самоедами), Уркар и Каменный [Бахрушин 1955а:89, 133]. В отличие от других остяцких князей, Обдорские князья Тайшины (наряду с куноватскими Артанзеевыми) сохраняли номинальную власть до конца XIX в.

Судьбы остяцких княжеств - Обдории, Югории, Коды - на различных этапах сибирской истории складывалась неодинаково. По мнению А. В. Головнева, Россия учреждала государственность в Сибири, как это некогда происходило и в самой Руси, последовательно на протяжении трех этапов: военного, конфессионального и правового. В "эпоху Ермака" (период XVI-XVII вв.) происходило военное утверждение России в Сибири, когда "оказались разгромленными или включенными в административную систему основные военно-политические центры туземного населения". В "эпоху Филофея Лещинского" (XVIII в.) "центр тяжести социальных отношений переместился в сферу религии", "начался нормативный натиск на туземцев - насильственная христианизация". "Эпоха Сперанского" (XIX в.) была временем "правового захвата" туземного населения, начавшегося с реформы (Устава) 1822 г. [1992:7-8; 1995:89-91]. В различные периоды российской колонизации в Нижнем Приобье выделялись туземные центры, задававшие тон в политических отношениях с Москвой. На этапе военных захватов безусловным лидером была Кода во главе с князьями Алачевыми, являвшаяся мощным очагом сопротивления, а затем ставшая сателлитом русского государства. С ослаблением Коды на первый план выдвинулось Обдорское княжество, выступившее против христианизации и ставшее оплотом языческой веры. На этапе правового наступления российского государства в Обдорской и Куноватской волостях со смешанным угорским и самодийским населением сохранялось влияние туземной политической элиты - обдорских князьей Тайшиных и куноватских князьей Артанзеевых. Наличие сильной политической власти в Обдории и Куновати во многом повлияло на складывание двух крупных этнических групп - обдорских и куноватских хантов.

!!pagebreak!!

Обдорская династия

Первым из признанных Москвой правителей всей Обдорской земли "до берегов Ледовитого океана" был остяцкий князь Василий Обдорский, обязавшийся управлять Обдорией и собирать ясак с подвластного ему населения [Финш, Брэм 1882:352]. В 1601 г. "Мамрук княже Васильев сын" получил царскую жалованную грамоту, утверждавшую его княжеское достоинство и представлявшую право "в Обдорских городках и волостях... ясашных людей ведать и государев ясак сбирать" [РГАДА. Ф. 214. Оп. 1. Д. 6887. Л. 162-163; Памят. кн. Тоб. губ. 1884:125]. По мнению С. В. Бахрушина, эту грамоту Мамрук получил от Бориса Годунова в 1591 г. еще при жизни отца. В июне 1606 г. (по Н. А. Абрамову, в 1614 г.) ему была дана вторая царская грамота от имени Василия Шуйского [Бахрушин 1955а:134-135] в том, что "пожаловали его Мамрука Князя, Васильева сына, Обдорского, за его службы в Обдорских городках, княжением, как был пожалован отец его Князь Василий, и Князю Мамруку городки и волости и в них ясачных людей, и Государев ясак и десятинную пошлину сбирать потому ж как отец его Князь Василий и он сбирал преж сего и отвозил ясак и десятину на Березов; и самому ему, Князю Мамруку, их Государскою казною не корыствоваться, собирать в правду - сполна; и в ясачных людях в Остяках и в Самоедах шатательства и всякого умышления проведывать и сказывать на Березов воеводам" [Ковальский 1853:XXIV; Абрамов 1857а №24:218]. Мамруку наследовал его сын Молик, затем брат Молика Ермак.

Следующая грамота на княжение была вручена в июне 1679 г. обдорскому князю Гынде Моликову, который с остяками Почейкой Соскиным и Нюпчеком Еглачевым был послан ко двору Федора Алексеевича березовским стольником и воеводой князем Василием Гагариным "бить челом о нужде своей". В Москве "князец Гында Моликов с улусными людьми челом ударил Великому государю двумя лисицы чернобурые". Челобитчики были пожалованы государем поденным кормом - "на корм и на питье и на дрова и всяко расходов денег", подарками - "однорядками красными", "в дорогу кормом на пять недель". Гында Моликов, помимо однорядки, получил от государя поднамазень с кружевом, кафтан с серебряными завязками, шапку соболью, сапоги [РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 763. Л. 55-62]. Гынде вручили грамоту в том, "что пожаловали его, Князя Гынду Моликова, за его Гындины, и деда и отца его службы велели ему, Князю Гынде, Обдорские городки и волости и в них ясачных людей ведать и Государев ясак и десятинную пошлину сбирать по-прежнему, как прадед, дед и отец его и он, Гында, сбирали на перед сего, и отвозить на Березов" [Ковальский 1853:XXIV; Абрамов 1857а № 24:218]. Ездивший в Москву хлопотать об обороне от самоедов Гында Моликов вместе с грамотой на княжение получил право "для больших дел" обращаться в Москву, минуя Тобольск [Бахрушин 1955а:135]. После Гынды в Обдории княжил его сын Тайша, давший начало фамилии Тайшиных[1].

(Рисунок из книги Ф.Белявского. 1833)В январе 1768 г. высочайший грамотой императрицы Екатерины II на основании "данных предкам... жалованных грамот" был подтвержден в княжеских достоинствах князь Матвей Тайшин, "оставшийся наследником" в Обдорских городках и волостях [РГАДА. Ф. 214. Оп. 1. Д. 6887. Л. 162-164; Абрамов 1857а №24:217-219; Ковальский 1853:XXIV], приезжавший в 1767 г. в качестве депутата в Комиссию об Уложении [Бахрушин 1955а:134]. Вместе с грамотой Матвею Тайшину была прислана парадная одежда, "состоящая в бархатном малиновом кафтане, обшитом галунами, такое же исподнее платье, камзол белого атласа, вышитый золотом с блестками, обыкновенная русская рубаха тонкого полотна, шейный шелковый голубого цвета платок, красные золотом шитые сафьянные сапоги, малинового бархата шапка, обложенная золотыми шнурками, и пестрый пояс; на поясе висит кортик средней величины с изображением на рукоятке орлиной головы" [Белявский 1833:83]. Следующим в Обдории княжил Яков Тайшин, а затем старший из его сыновей Матвей Тайшин [Ковальский 1853:XXIV]. В 1831 г. Матвею Яковлевичу "за благонамеренные и полезные действия по управлению подвластными ему инородцами" была высочайше пожалована золотая медаль на аннинской ленте с подписью "За полезное" [Абрамов 1857б:336-337].

Последнему обдорскому князю Ивану Матвеевичу Тайшину император Николай I пожаловал в 1852 г. серебряный кортик с портупеей. В 1854 г. Иван Тайшин ездил в Петербург и удостоился быть лично представленным государю[2]. В ходе визита ему были подарены золотая медаль с надписью "За усердие" для ношения на аннинской ленте, бархатный малинового цвета кафтан с парчевым полукафтаньем и бархатною шапкою, серебряный вызолоченный внутри кубок с надписью "Всемилостивейше пожалован Государем Императором Николаем Павловичем управляющему Обдорской волостью Князю Ивану Тайшину 14 февраля 1854" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 5. Л. 345об.-355об.; Абрамов 1857а № 24:218].

Остяки и князь Тайшин в с. Обдорском (фото Н.А.Варпаховского при поездке на р.Обь и Обскую губу. Фотофонд ТГИАМЗ. Тм кп 15539/90)

"Жалованные князцы" занимали особое положение среди прочих остяцких князей: они были возведены в дворянское звание и до конца ХIХ в. сохраняли свою титулатуру. Указом Сибирского комитета от 1 ноября 1832 г. инородцы, пользующиеся правом личного дворянства, как их дети, освобождались от уплаты ясака и телесных наказаний [см. Конев 1995:64].

Грамоты и другие знаки достоинства (кафтаны, кортики и др.) ценились их владельцами высоко. По свидетельству очевидцев, Матвей Яковлевич Тайшин во время сбора остяков и самоедов в Обдорске представлялся "в полном убранстве" [Белявский 1833:84]. Иван Тайшин, "не желая уронить своего достоинства, показывался всюду не иначе как в жалованном бархатном халате, при кортике, с медалью на шее и в сопровождении служителя, несущего грамоту на княжеское достоинство" [Губарев 1863:228]. По словам А. Миддендорфа, один из князей Тайшиных "дошел до того, что стал чувствовать свое достоинство. Он обзавелся телохранителем, и когда его разбирала охота выказать свой сан, то он время от времени бросал на землю свою шапку, которую телохранитель должен был поднимать" [1878:622].


[1]Cреди членов обдорской княжеской династии Н. А. Абрамов называет Тучабалду, упомянутого в архивных документах 1706 г. (Бахрушин предположил, что Тучабалда — брат Тайши Гындина, Микифор Гындин [см. Бахрущин 1955а:134]), Василия Тайшина, известного по документам 1726 г., Василия Мурзина Тайшина, крещеного в 1742 г. в Тобольске, и Анду (Аиду), фигурирующего в архивных документах 1750 г., [1857б:336]. М. Ковальский называет Андю (“родоначальника другой линии, исчезнувшей в четвертом поколении”) братом Василия Тайшина [1853:XXIV].

[2]Грамоты на княжеское достоинство и юридическое право управления инородцами (остяками и самоедами) не являлись наследственными. По данным березовского окружного исправника Т. Попова Иван Тайшин имел жалованную грамоту от имени Николая I [1890:457]. Писарь обдорской управы С. Энгестрем в своих записках отмечает, что по слухам “у князя Ивана Тайшина была личная грамота, но она была украдена одним из писарей управы Я...” [НА ТГИАМЗ. № 46:16об.]. !!pagebreak!!

Князья "большого изменного дела"

Нижнеобские ханты были издавна знакомы с русскими благодаря общению по северным путям через Урал: с рек Щокур и Олеч (Илыч) на р. Сосьва и с притока Печоры, р. Уса, на р. Собь [Миллер 1937:210]. Не исключено, что новгородцы, ходившие в Югру через Железные Ворота (Урал) собирать "югорщину", уже XI-XII вв. достигали самых северных окраин Югорской страны и Обдории. В 1364 г. новгородские воеводы Александр Абакумович и Степан Ляпа прошли до низовьев Оби: "половина рати на верх Оби воеваша", а другая "воеваша по Оби реки до моря" [Щеглов 1883:5-8].

Походы в Югорские земли, организованные во второй половине XV в. великими московскими князьями, были более успешными. Они направлялись в основном в центральную область, "Куду", и на юг угорских земель [подробнее см.: Морозов, Пархимович, Шашков 1995:76-84]. В 80-х годах XV в. кодские князья были вынуждены признать власть великого московского князя, и уже в 1488 г. Иван III титуловался "Югорским"[3] [Щеглов 1883:11]. Однако через десятилетие потребовалась организация новой экспедиции в Югру. Вследствие похода за Камень под предводительством кн. Семена Курбского, кн. Петра Ушатого и Василия Заболоцкого-Бражника, в 1499 г. Югорские земли были окончательно покорены русскими. Первым из взятых во время этого похода назван Ляпинский городок. Не известно, насколько глубоко казачьи отряды продвинулись на север, но встреча с югорскими оленными князьями с Одора, взятие 33 городков и полонение "1009 человек лучших людей, да 50 князей" [Миллер 1937:204-205; Щеглов 1883:12] позволяют предположить, что именно тогда обдорские князья, наряду с другими, были обложены ясаком. После этих событий титул Великого Московского князя пополнился наименованиями "Кондинский" и "Обдорский". Г. Ф. Миллер предполагал, что впервые в таком варианте титул Великого Московского князя прозвучал в 1516 г., И. В. Щеглов относил его появление к 1514 г., Н. А. Абрамов - к 1502 г. [Миллер 1937:205-206, 271; Абрамов 1857б:389; Щеглов 1883:12-13]. Как бы то ни было, с начала XVI в. Обдория оказалась в политической зависимости от Москвы.

Новые казачьи походы, в частности нападение с юга отрядов Ермака, Никиты Пана (1583) и Ивана Мансурова (1585), представляли угрозу самостоятельности нижнеобских княжеств. Летописи называют "кондинских и обдоринских князей" в числе подручных Кучума [см. Миллер 1937:264-265; Бахрушин 1955а:114]. Не исключено, что именно в это время обдорский княжеский род через посредство Кодского княжества или напрямую от Сибирских ханов приобрел татарское (тюрко-монгольское) наименование "Тайшиных"[4]. После разгрома Сибирского ханства и южных остяцких княжеств управление краем от Березова до Самарово было возложено на кодского князца Алача; после его смерти "волостями с ясаком и людьми за сибирскую службу" были пожалованы кодские князья Игичей и Онжу Алачевы [Пам. кн. Зап. Сиб. 1881:51, 53]. В то время Кода являлась одним из главных центров угорского мира. Ее "исключительная роль в военно-политической обстановке средневекового Приобья" выражалась в том, что она "связывала (объединяла вокруг себя) хантыйские группы..., обеспечивая целостность расселенного на огромной территории народа" [Головнев 1995:114].

Подчинение Коды Москве вынудило южного соседа обдорских князей, ляпинского князца Лугуя, признать власть московских государей. В августе 1586 г. Лугуй, представительствуя от шести остяцких городков (Куновата, Илчмы, Ляпина, Мункоса, Юила и Сумгут-ваша), отправился в Москву и исходатайствовал у царя охранительную жалованную грамоту, по которой запрещалось русским ратным людям "воевати его и племя его", и "дани на нем и на его городках имати не велети, и поминков и посулов с них не имати". Сам Лугуй обязался ежегодно привозить на р. Вымь "по семь сороков соболей лутчих" в качестве ясака [Миллер 1937:267-270, 344-345]. По мнению В. Г. Бабакова, князец Лугуй "происходил из Куноватского городка (где и была обнаружена данная грамота)", власть его распространялась "на прилежащую часть Приобья, также на низовья Северной Сосьвы с Ляпиным" [Бабаков 1973:70-71]. До разгрома Ляпинского княжества во время похода 1499 г. ляпинские князья не только не подчинялись кодским и обдорским князьям, но и представляли серьезную военную угрозу для последних [см. Морозов, Пархимович, Шашков 1995:79-84]. Наряду с Обдорском, Куноватский городок в XVI в. претендовал на роль племенного центра [Бабаков 1973:100].

После военных походов начинается строительство укрепленных русских форпостов. Нередко остроги и городки, назначением которых были сбор ясака с подвластного населения и поддержание порядка, строились на местах или в непосредственной близости от остяцких городков. В 1593 г. на месте остяцких юрт Сумгут-ваш воеводой Н. В. Траханиотовым был основан острог Березов. Остяки и вогулы, зависевшие прежде от Выми, были приписаны к новому городку. Из Березова был предпринят поход служилых людей и кодских остяков в низовья Оби, под остяцкий город Вой-кара (ныне юрты Войкарские), откуда были приведены в Березов несколько пленников [Миллер 1937:283-284; 286]. В 1595 г. "Обдорск, называемый самоедами Сале-гарт, т. е. Мысовой город, резиденция остяцкого князя... был укреплен русскими, а против него на р. Оби был построен городок Носовой, в качестве заставы для сбора государева ясака. Такие же заставы были учреждены при устье реки Казыма и при впадении реки Куновата в Обь" [Иринарх 1911 №22:418]. Обложенные ясаком самоеды привозили дань в Обдорский городок казакам, присылаемым из Березова [Миллер 1937:286]. Назначение первых русских городков в Сибири выражено П. Словцовым: "где зимовье ясачное, там и крест", "где водворение крепостное, там церковь и пушка", "а где город, там правление воеводское, снаряд огнестрельный, и монастырь, кроме церкви" [1838:58]. Впрочем, благодаря отдаленности своих владений, обдорские и куноватские князья оставались фактически независимыми, а гарнизоны форпостов постоянно подвергались нападениям со стороны туземцев. К примеру, в 1595 г. остяцкий куноватский князь Шатров Лугуев напал со многими остяками на Березов [Абрамов 1857б:366; см. Шашков 1998. №1:24-25].

Осознавая влияние местных князей и не имея возможности полного их подчинения, российское правительство оставляло за ними властные полномочия, требуя лишь исправного внесения ясака. "С начала завоевания Березовского края" за своевременный и полный внос ясака остяцкие князья были пожалованы подарками от царственных особ: "всем князькам волостным, приезжавшим в Березов с ясаком, выдавалось на каждого по 4 аршина красного сукна... сверх того каждому топор, нож, пешня, не считая казенного корма и вина" [Словцов 1844:90]. Размер ясака определялся весьма произвольно: "со всякого человека, с лука, ясаку на великих государей дают в государскую казну до десяти соболей с пупки и с хвосты, а лисицами черными, чернобурыми бобрами и выдрами и всяким зверем в казну берут сборщики, государские люди, посланные для сбора ясачного, смотря по достоинству, по смете против соболей указанного числа" [Титов 1890:74]. В первые годы ясак с обдорских инородцев собирался нерегулярно (известно, что Борисом Годуновым была дарована льгота от ясака на 1598 и 1600 гг.). "Чтобы приучить инородцев к ясаку", грамотой от 16 декабря 1631 г. было велено Тобольскому воеводе кн. Трубецкому "высылась в Березов горячего вина по 15 ведер в год, для угощения старшин остяцких и самоедских". В 1720 г., по ходатайству митрополита Филофея Лещинского, от уплаты всяких сборов и податей было освобождено новокрещеное население Западной Сибири, сборы возобновились только с 1826 г. [Герасимов 1909:61].

Находясь под номинальной властью Русского государства, Обдорское княжество продолжало сохранять самостоятельность. Будучи официально признанными Москвой, обдорские князья не раз организовывали нападения на городки Березов и Обдорск. В 1606 г. березовские остяки намеревались "казну и хлебные запасы громить, и служилых и торговых людей побить", однако "измена не учинилась", так как кодский князь Онжа Юрьев и Мамрук Обдорский в то время "были на Москве" (и тот и другой получили от Василия Шуйского право на княжение в своих вотчинах). В следующем (1607) году обдорский князь Василий и ляпинский князь Шатров Лугуев с остяками Березовского уезда, при поддержке пелымских вогулов, сургутских остяков и самоедов, учинили "большую измену" - отрядом до 2000 человек подошли к Березову. Для подавления выступления были отправлены войска из Коды (Онжа Юрьев). Зачинщики восстания повсеместно были арестованы. Мамрук Обдорский сам приехал в Березов с 8 остяками, которые "в измене повинились на себя и на отца своего на князя Василия и на всех остяков Березовского уезда". Стремясь сохранить свою жизнь и данные ему полномочия, на "распросе" Мамрук отмечал, что "измены посяместа не сказал, для того что блюлся отца своего и от остяков убивства". Князья Василий Обдорский и Шатров Лугуев были пойманы кодскими хантами, признались, что "сами они изменяли, и остяков и самоедов в измену призывали и казну громить", и "к городу приступать хотели", и "служивых людей побивать хотели". "Пущие изменники во всей измене" по приказу Василия Шуйского были повешены в Березове [Миллер 1941:32-33, 202-204; Бахрушин 1955а:136].

После гибели Шатрова Лугуева Ляпинское княжество распалось. Куноватью продолжали управлять представители одной из ветвей рода Лугуя - князья Артанзеевы. Мамрук Обдорский, которому отец не доверял "большого изменного дела", был отдан "на поруку" и "живот" князя Василия: "чем он был пожалован, переписав подлинно, отдали... Мамруку" [Миллер 1941:202-204]. Но уже в 1609 г. Мамрук "со всеми обдорскими остяки и с самоедью" в союзе с кодскими мятежниками Анной, Чумейко и Гаврилко, при поддержке кондинских, сургутских остяков и тобольских татар, намеревались "убить князька Онжу Юрьева, да на проезде побивать всяких русских людей и... идти... к Березову городу войною, как будут темны ночи" [Миллер 1941:212]. Не исключено, что после распада Ляпинского княжества куноватские князья постоянно вступали в союз с обдорянами - не случайно обдорский князь Молик Мамруков и куноватский Гора Данилов имели одинаковые "знамена" (тамги), изображавшие "скребельницу" [Бахрушин 1955а:110, 136][5] .

С ослаблением Коды[6] центр туземного политического влияния сместился на север, во владения Обдорских князей. В 1662-63 гг. Ермаком Мамруковым была предпринята попытка организации крупного выступления против русских. В коалицию были вовлечены практически все волости Березовского уезда: Ляпинская, Кодская, Сосьвинская, Казымская, Куноватская, Естыльская и Подгородная, прежде бывшие самостоятельными княжествами. Заговорщики наказали Ермаку Мамрукову "быть на Березове", и ясак со всего Березовского уезда платить ему и потомку Кучума царевичу Девлет-Гирею, стремившемуся установить свое владычество на Иртыше, а не Москве. Однако заговор был раскрыт, и Ермак с "лучшими людьми" были повешены в Березове. Тобольский воевода кн. Хилков сделал резкий выговор березовскому воеводе за превышение власти [подробнее см.: Бахрушин 1955а:136-137].

В годы активных действий обдорских князей против русских возрастает их престиж среди северных соседей - самоедов. Князь Василий Обдорский сознавался, что еще в 1600 г. был "в изменной думе" с самоедами, когда они разгромили Мангазейскую экспедицию князя Мирона М. Шаховского [Миллер 1941:203]. В 1631 г. "ючейские самоеды", подстрекаемые обдорским князем Мамруком, враждовали с русскими в Мангазейском городке. В то же время к Мамруку обращался березовский воевода с просьбой убедить карачейских самоедов вернуть из полона захваченных ими казымских самоедов. Молик Мамруков ходатайствовал перед русской администрацией об освобождении аманатов, взятых у карачейских самоедов. По наущению Ермака Мамрукова обдорские, пустозерские, тазовские и ючейские самоеды не раз оказывали сопротивление русским: были побиты ясашные сборщики в Мангазейском городке, организовано нападение на Пустозерский острог [Бахрушин 1955а:134; 1955б:5-6].

Русская администрация была вынуждена считаться с авторитетом обдорских князей, тем более что они представляли единственно возможный вариант управления самоедами. С утверждением российской государственности самоеды оказались формально подчинены обдорским князьям Тайшиным. Не исключена вероятность генеалогической связи обдорского княжеского рода с самоедами. Ф. Белявский утверждал, что род князей Тайшиных "происходит от самоедов, а не от остяков, с которыми они приняли только святое крещение" [1833:84].

Попытки со стороны русского правительства раздельного обложения ясаком самоедов и нижнеобских остяков не увенчались успехом. Сбор податей осуществлялся ясачными сборщиками, которые в сопровождении казачьих отрядов отправлялись по юртам и стойбищам. С целью предупредить открытые выступления и призвать к государеву ясаку подведомственных туземцев, особенно тех, что укрывались в тундрах от ясачных поборов, широко применялось аманатство [продробнее см.: Бахрушин 1955в]. Взятие аманатов с тундровых и лесных ненцев практиковалось до середины XVIII в. Государевой грамотой (1652 г.) "повелено Карачейскую самоядь с ласковостью склонять к даче аманатов из лучших людей, для удержания от воровства и обложения ясаком". Грамотой следующего года повелевалось "Карачейскому князьку Хулеву быть в аманатах на Березове, а при смене аманатов велеть сыскивать разбежавшихся самоедов, приводить их на прежние угодья, где жили, и взыскивать с них ясак" [Словцов 1844:91].

В преданиях остяков сохранился рассказ о том, как казачьего сотника Какаулина, приехавшего к самоедам за сбором ясака, "самоедский старшина, желая угостить прилично, позвал к себе в чум и при Какаулине приказал своей младшей дочери раздеться, показал ему тело ее, которое было жирное и белое. После этого убил дочь свою и, отрезав у нее груди, вынув сердце, положил то и другое в котел и стал варить на тот предмет, чтобы этим лакомством поподчивать Какаулина, но тот, испугавшись, убежал из чума и более к самоедам за сбором ясака не приезжал, а поручил таковой производить остяцкому князцу" [Кушелевский 1868:52-53]. Возможно, в переложении Ю. И. Кушелевского смешались ненецкие легенды о мохоедах-людоедах (няд-нгаворта) и рассказы о приключениях ясачных сборщиков. В данном случае примечательно другое - зафиксированное в фольклоре стремление русских властей уступить право ладить с "немирными" самоедами остяцким князьям.

Несмотря на давние связи с самоедами, обдорским князьям далеко не всегда удавалось осуществить свои административные полномочия. Стремясь освободиться от их власти, самоеды нередко совершали опустошительные набеги на Обдорск и соседние волости. В 1678-79 гг. "воровская самоядь больше 400 человек и ясашных остяков, которые были в юртах и на промыслах и у рыбной ловли, убили 23 человека и над ними надругались, носы и рук персты у них резали, а жен их грабили и нагих оставляли, а детей имали к себе в полон". Основная их цель состояла в том, чтобы "князца Гынду Моликова с товарищи убить и всех обдорских остяков разорить" [см. Бахрушин 1955а:95]. Гында Моликов держал 13 самоедов и "морил их с голоду" [Карцов 1937:25]. В 1714 г. остяки Куноватской волости били челом государю и просили у обер-коменданта И. Ф. Бибикова защиты от нападений закаменной и пустозерской воровской самояди, разорившей Чюружские юрты и намеревавшейся пойти на р. Ляпин. "Ради обережи остяцких волостей" велено было "послать березовских служилах людей 6 человек с ружьем" в Куноватскую волость и Сынский городок. В 1716 г. жалобу в Березов и Тобольск на пустозерских самоедов, которые "пограбили... и 300 оленишков... отогнали, и в том грабеже одного человека... до смерти убили, а иных поймав взяли, и руки и ноги переломали и с собою возили", подал ляпинский князь Семен Кушкиреев. Он же сообщал, что те же самоеды, Ваюру Шиурзин и Леда Кудрин, хотели в том же году вновь напасть на остяков, которые, "боясь их воровского приходу", не смели ходить "на лешие промыслы и Вашего Величества ясаком промышлять". В 1717 г. "низовая воровская самоядь" приходила на Казым, ограбила остяков Юильского и Памытского городков [Пам. Сиб. истории XVIII в. 1885:35-34, 106-108, 170-171].

С целью охраны ясачных остяков от самоедов в Обдорске была установлена "годовая обережь", для которой высылалось из Березова 50-100 казаков, при крепости имелись пушки и мортиры [Дунин-Горкавич 1911, приложение I:3]. В 1742 г. в Обдорск были посланы "две пушки железные со станками и колесами калебировыя да при них дроби 300". В 1749 г. Обдорск оберегали 50 казаков при "годовщике сыне боярском" и 14 человек при пушкаре Иване Никитине. В 1761 г. сюда был прислан березовский боярский сын Михайла Лихачев "да казаков 20 человек с ружьем и амунициею и полные комплекты в лядунках патроны с пули". Березовская воеводская канцелярия предписывала Лихачеву: "Чтобы ты в бытность твою в Обдорске навсегда имел в команде своей от самояди, а в случае и от остяков, яко от легкомысленных народов, крепкую, а особливо во время их приезду к платежу в казну ясака, предосторожность, и для того содержать в крепости достаточно с заряженным ружьем караул..., артиллерия бы всегда в исправности с припасами и служительми к ней стояла" [Герасимов 1909:19-22].

По сообщению Ю. И. Кушелевского, против непокорных самоедов "в помощь остякам, как племени, способствующему русскому правительству для введения в северной стране административного порядка", не раз посылались войска (казаки), и только с основанием Обдорского городка самоеды "признали над собою власть русского правительства и остались в подчинении остяцкого князя Тайшина" [1868:56-57]. Политика управления кочевниками-самоедами через посредство остяцких князей на этапе военного утверждения российской государственности была единственно возможной. Власть Тайшиных, подкрепленная военной силой казаков, в течение нескольких веков удерживала в подчинении самоедов. Вместе с тем на протяжении XVI-XVII вв. обдорские остяки и самоеды не раз совместо выступали против российского управления, и даже в начале XVIII в. (в 1716 г.) березовские самоеды в союзе с сургутскими остяками намеревались "взять город Сургут да Березов, а в них комендантов и грацких жителей побить всех до смерти" [Пам. Сиб. истории XVIII в. 1885:108].


[3]По данным В. М. Морозова, С. Г. Пархимовича и А. Т. Шашкова [1995:81, 84], Иван III стал официально титуловаться “великим князем Югорским” с марта 1484 г.

[4]Татарская военно-административная титулатура была широко распространена в Нижнем Приобье. Титулы “тайша” и “мурза” трансформировались в фамилии влиятельных остяцких родов: кроме Тайшиных, среди обдорских остяков известна фамилия Мурзин. Обе фамилии считались принадлежащими к роду Канязь ёх — “княжеский народ”. Ссылаясь на один из документов XVIII в., в котором говорится о набеге низовой самояди “Обдорского князца тайши Гындина” на Ляпинскую волость, В. А. Зибарев отметил, что туземная административная терминология заимствовалась не только у русских, но и у татар [Пам. Сиб. истории XVIII в. 1885:181; Зибарев 1990:45]. Былое влияние Сибирского ханства на остяцкие и вогульские социально-политические объединения Нижнего Приобья сказывалось и позднее. К примеру, в 1910 г. на I-ю сессию Тобольского Губернского Земского собрания вместе с гласными, Тайшиным и Хему Хороля, прибыл “самоед влиятельного рода” Тазю Юганпелик, желавший посмотреть, “что, мол, за ханство?” [Фото фонд ТГИАМЗ. Тм кп 15656].

[5]В “Чертежной книге Сибири” С. У. Ремезова указаны юрты “князя Данилко Горина” на р. Куноват, а в устье р. Полуй — “юрты князка Тайши Гиндина с товарищи” [1882:9].

[6]В начале XVII в., после полного подчинения остяцких земель, русское правительство постепенно ограничивает влияние Коды: в 1628 г. была затребована роспись ясачных людей Коды и проведена перепись населения кодских вотчин. За утайку ясашных людей князь Михаил был вызван в Тобольск. Он решил в Тобольск не ездить и, вместе со своим сыном Дмитрием и братом Лобаном, отправился искать защиты в Москву. В высочайшей аудиенции Михаилу было отказано, и вскоре он умер в Москве. Дмитрий был отпущен в Коду. Жалобы местных остяков на притеснения со строны князя Дмитрия и обвинения в непринятии им христианской веры (стреляя по птицам Дмитрий угодил в церковный крест), послужили поводом к его вызову, вместе с матерью и сестрой, в Тобольск: “и был князь Дмитрий в подначальстве и в смирении на святительском дворе 6 недель и в Знаменском монастыре год. Такожде мать ево и сестра ево в Девичьем монастыре”. По государеву указу в 1645 г. князь Дмитрий Михайлович Алачев вместе с матерью и бабкой был отправлен из Тобольска в Москву. В Москве Дмитрий был записан в дворянство и получил в качестве подарка вместо Коды “вотчину на Вычегде реке волость, зовомая Лена, близ Еренского городка”, принадлежавшую некогда его деду Игичею. Вотчина Алачевых Кода “со всеми людьми описана, и ясак с того времени с них сбирают на великого государя” [ПСРЛ 1987, Т. 36:150, 153-154; подробнее см.: Бахрушин 1955а:132-133]. !!pagebreak!!

"Оберегая отеческую веру"

В период военного утверждения российской государственности, при осаде остяцких городков и усмирении туземцев, казаки нередко сталкивались с "шайтанами": пушечным выстрелом был разбит знаменитый белогорский идол, "казнены" два остяцких шайтанчика, "принимавшие немалое участие" в березовском восстании 1607 г. Та же участь ожидала и "сидящего в чаше" демьянского идола, и знаменитого Рачу, и "золотую бабу", которых искали, да так и не смогли найти казаки [см. Миллер 1937:242-244, 247, 267; 1941:32-33; ПСРЛ 1987. Т. 36:40]. Однако до настоящей "войны с шайтанами" оставалось еще более столетья. На этапе военных захватов туземных земель российское государство не стремилось к конфессиональному подчинению язычников. Крещение видных лиц, желавших перейти из язычества или мусульманства в христианство, производилось только в Москве[7]. Добровольно крестившихся ясашных людей полагалось "государскою милостью обнадеживать", "держать ласку и привет", "устраивать в государеву службу", определяя денежное и хлебное жалование, "а будет кто из них женского пола, женки или девки, похотеть креститься, и тех женок и девок велеть крестить, и выдавать замуж за новокрещеных и за русских служилых людей" [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 2. Л. 8об.; Иринарх 1912 №1:41; Главацкая 1992:18].

Принятие христианства князьями основывалось на желании сохранить и упрочить свою административную власть. Первый из обдорских князей, нареченный Василием, был крещен в Москве в царствование Федора Иоанновича, когда "по делам управления вверенного ему народа, имел надобность быть в Москве" (в 1600 г.)[8]. Тобольскому епархиальному гражданскому начальству было предписано устроить в Обдорске храм [Герасимов 1909:35]. В 1602 г. в Обдорской крепости была основана церковь во имя Св. Василия святителя Кесарии Каппадокийского [Иринарх 1906:2-3]. Однако преемники обдорского князя, сын Мамрук и его потомки (Молюк, Ермак, Гында, Тучабалда, Аида), оставались язычниками [Абрамов 1857б:336].

Первые шаги по распространению православия среди туземцев Северного Приобья ограничивались крещением представителей политической элиты и созданием отдельных христианских центров. В то время внимание новой администрации было приковано к военно-политическим акциям. Лишь через полстолетия после падения самых сильных княжеств державная политика направилась в новое русло - началась массовая христианизация инородцев Западной Сибири. Указом от 2 декабря 1706 г. Петр I повелевал Березовскому воеводе призвать двух остяцких князей, ляпинского Шекшу и обдорского Тучабалду с тем, чтобы спросить их о желании принять христианскую веру, "но силою не крестить" [РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 2499. Л. 7-7 об.; Абрамов 1846:3]. Для крещения предписывалось прислать остяцких князей в Тобольск на Софийский двор, и "если пожелают, то обнадежить их царскою милостью и жалованьем и объявить им, что они будут владеть своими улусами и людьми по-прежнему" [Иринарх 1912 №2:87]. "Князцы, однако, отказались от монаршего приглашения" [Герасимов 1909:30]. В конце того же года государь поручил митрополиту Филофею или назначенным от него монахам и священникам ехать к остякам и вогуличам с проповедью Евангельскою, и "все кумиры и кумирницы, где только будут найдены, сожигать и истреблять, и на их местах строить церкви, часовни и ставить иконы". Самих остяков и вогулов "от мала до велика крестить". Тем, "которые пожелают креститься, сложить все прежних годов недоимки (по ясаку) и выдавать из казны кафтаны, рубашки и хлеб". Митрополиту и прочим духовным лицам, которые отправлялись для крещения, было предписано "требовать от гражданского начальства летом судов, а зимой подвод, проводников, толмачей и обороны". Отбывшие в 1707 г. к березовским остякам миссионеры митрополита Филофея не добились успеха: "немногие из остяков согласились креститься", а большинство остяков и самоедов "по привязанности к вере своих отцов и дедов о новой для них вере и слышать не хотели, и миссионеров принимали и провожали с ожесточением" [Сулоцкий 1915:30].

Новая грамота Петра I (1710 г.) гласила [Пам. Сиб. истории XVIII в. 1882:413-414]:

Выбрав по своему рассмотрению из монахов, или священников, человека доброго, и велеть ему ехать вниз по великой реке Оби до Березова и далей, и где найдут по юртам остяцким их прелестные мнимые боги шайтаны, тех огнем палить и рубить и капища их разорить, а вместо тех капищ часовни строить и святые иконы поставляти, и их остяков приводить ко крещению; ...и которые остяки малые и великие веруют и крестятся, тем... ясачные доимки все оставлять указали и впредь не спрашивать... А если возможно, то того ради исправления, и самому тебе богомольцу нашему ехать в вышеписанные места и приводить тех идолопоклонников ко истинной, ко христианской вере. А ко крещению им кафтаны белые и рубашки из нашей казны и хлеб, по рассмотрению, такожде давать указали. А если кто остяки учинят противность сему нашему великого государя указу, и тем будет казнь смертная.

В июне 1712 г. Филофей Лещинский, снабженный от Сибирского губернатора кн. Матвея Петровича Гагарина судном, гребцами, толмачами и дюжиной казаков для охраны миссии, суммой в 2000 рублей и прочими подарками для "новокрещенцев", лично отправился с евангельской проповедью к березовским остякам. Местным властям были разосланы предписания всячески содействовать миссии - "собирать инородцев в приречные места" [Сулоцкий 1915:32-33]. Так началась "эпоха Филофея Лещинского" - период насильственной христианизации туземцев Западной Сибири [Головнев 1995:90].

Первые походы (1712-1713 гг.) крестителей были предприняты в южные районы Березовских земель, в частности в Коду. В ходе поездки Филофей Лещинский (схимонах Феодор) "преимущественно занимался истреблением предметов идолослужения: всюду от самого Тобольска и до Березова сокрушались идолы, пылали кумиры и кумирницы и истреблялась их утварь", были преданы огню Обской старик, Медный гусь, Ортик, и крещено три тысячи пятьсот остяков, для которых "реки Иртыш, Обь и их протоки послужили... Иорданом". Узнав о приезде миссии Феодора, остяки "разбежались по урманам..., сорам и разным протокам". Убежищем остяков-язычников стали обдорские тундры: "около ста человек жителей Малого Атлыма, по предварительному убеждению шамана своего Полемхи, выехали с ним навстречу схимнику и все 6 августа охотно крестились, кроме тридцати человек, которые заранее убежали за Обдорск, в Воксарковы юрты и там поселились" [Абрамов 1857б:11-14; Сулоцкий 1915:38-42].

В ходе третьего похода (1714 г.) к березовским остякам "для удобнейшего распространения Христианства в обширном Березовском крае" Филофей Лещинский "прежде всех присоединил к святой церкви" югорских князьков: Подгородной волости - Никифора Еурова, Казымской - Дмитрия Юзорина, Куноватской - Игоря Данилова, Ляпинской - Матвея Шекшина, Сосьвинской - Петра Османова. Наряду с ними, "в Сосьве, как бы в Иордане", вместе со своей женой был крещен и Обдорский князь Тайша Гындин (Тайшин-Мурзин), нареченный Алексеем. Собранные "заблаговременно" из окрестных мест (Сосьвы, Ляпина, Казыма и Куновата) остяки и вогулы "принимали крещение без сопротивления" [Абрамов 1951:15, 1957б:336; ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 48. Л. 23об.]. Для крещения остяков, живших по Оби ниже Березова, были отправлены священники, "которые данное им поручение исполнили с успехом: крестили множество и истребили всех идолов, каких только нашли" [Сулоцкий 1915:49].

К середине XVIII в. основная часть остяцкого и вогульского населения Березовского края была крещена [Огрызко 1941:48; Миненко 1975:265]. Согласно указу государя и приказу губернатора Сибири кн. М. П. Гагарина от 1713 г., "велено новокрещеным остякам, которые близ Березова, построить церкви Божьи, в каждой волости сделать по церкви" [Пам. Сиб. истории XVIII в. 1885:22-23]. Вскоре на березовской земле были заложены и построены церкви: в Казымском городке - Успенская, в Ляпинском - Богоявленская, в Сосьвинском (Сартыньинском) и Кушеватском городках Христорождественские [Абрамов 1851:15-16].

Некрещеными, в силу удаленности и недоступности тундр, оставались остяки и самоеды, проживавшие за Обдорском. В 1717 г. березовскому сыну боярскому Никифору Палтыреву приказано было отправиться из Березова в Обдорскую волость по случаю прибытия туда Феодора для крещения. А остякам повелевалось быть "в готовности, чтоб они, остяки, никуда не разъезжались... и в Обдорском городке... все были в собрании" [Пам. Сиб. истории XVIII в. 1885:179-180]. Однако даже личное посещение Обдорска Филофеем Лещинским в 1717 г. не повлияло на "крепких в язычестве приобдорских инородцев", и "его святое намерение приобщения к христианской вере обдорян оставалось безуспешным" - "остяки, возмущенные против святителя своим князем Тайшиным Гындиным, не допустили его даже сойти на берег" [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 1об.-2].

Обдорский городок оказался границей христианского и языческого миров. На севере Западной Сибири сложился языческий союз обдорских хантов и ненцев, совместно выступавших против крещения и крещеных соплеменников. В 1718 г. при содействии обдорского князя Тайши Гындина к крещеным остякам соседних волостей был отправлен отряд из самоедов и княжий брат Микишка, "чтобы отомстить новокрещенцам за измену язычеству". Над крещеными самоедами и остяками учинялись жестокие расправы: в Ляпинской волости "двух человек убили до смерти, и над теми убиенными надругалися, груди спороли и тайные уды отрезали и им клали в уста". Брату своему обдорский князь наказывал: "Где де увидите ляпинского князца Семена, и его де поднимите на копья, а крови де его на пол не роняйте, тут де его и смерти предайте, для того де: почто де он прежде нас крестился". И "великая беда починилась, а над женами и детьми нашими наругались и в снег бросали нагих..., и пограбили без остатку". Ляпинский князь был настолько напуган, что попросился в Тобольск [Пам. Сиб. истории XVIII в. 1885:181-182; Головнев 1995:104-105].

Самоедские рейды против неверных прокатились по всему Березовскому округу. Куноватский князь Игорь Данилов доносил Березовскому коменданту полковнику А. Инглису, что "в прошлые годы и в феврале 1722 г. приезжали к ним обдорские самоеды: Терева и Кельта Сынгуруевы, Кельта Пунзумин и Гайча Хапуев с многими другими, грабили и убивали крещеных остяков. Вслед за ними приезжали... более 120 самоедов под предводительством Ванюты Молдева, ограбили жителей, угнали 700 оленей и убежали к берегам Ледовитого моря". В том же, 1722 г., самоедами Нарта и Питича со 130 единомышленниками был совершен новый набег на ляпинских крещеных остяков князька Семена Матвеева. Вокруг княжеского городка был разведен огонь, церковь и жители городка ограблены, некоторые из них убиты, а трупы варварски изувечены. Двигаясь по р. Ляпин, встреченных крещеных остяков убивали, снимали с них кресты, привязывали к концам хореев, привязанные к нартам иконы волочили по земле [Абрамов 1851:20; ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 48. Л. 37-37об.].

В те же годы Пунзы Тыровов с другими самоедами рода Аню-Карачейского приезжали в Подгородную волость и убили князя Никифора Еурова: "самого во многих местах копьями изранили и над телом разные поругания делали", а затем отправились в Куноватскую волость, ограбив Награчевские и Жижимховские юрты, где "убили несколько остяков с обычными поруганиями и варварством". В связи с этими событиями березовскому воеводе было предписано охранять остяцкие волости от самоедов, и по разным местам были разосланы казаки. Из "лучших" самоедов каменской и низовой сторон были взяты аманаты. Только после этого набеги на новокрещеных прекратились. За свои "злодейства" Терева и Кельта Сынгуруевы, Кельта Пунзумин и Гайча Хапуев с сообщниками были наказаны кнутом, а главные зачинщики повешены: Пунзы Тыровов и Немда Юмин - в Обдорском городке, Харка Лявов - в Казымском, Обындя Хапуев - в Ляпинском. "Главным возмутителем, но в тайне" назывался Тайша Гындин, который не только "отклонял остяков от принятия крещения, но еще насылал самоедов, чтобы они грабили и убивали крещеных остяков по всему Березовскому округу", за то, что "они изменили вере отцов" [Абрамов 1946:16; ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 48. Л. 37об.].

Север, отклонивший православную веру, вызывал особое беспокойство Филофея Лещинского. В 1726 г. митрополит предпринял новое путешествие к Обдорску, но "остяки и самоеды в числе ста человек под предводительством Митры Каптылева и Кунема и Мели Бударевых, по внушению Тайши Гындина, долго не позволяли ему пристать с судном у их летних юрт, и когда пристал он и начал убеждать оставить идолов и поклоняться истинному Богу, кричали на него, ругали его, и наконец стреляли в него и его спутников из луков, так что старец должен был оставить Обдорск и возвратиться обратно" [Герасимов 1909:32-33]. Обдорские остяки и самоеды "с необыкновенным упорством держались язычества и никто из них не принял христианства". В 1726 г. был крещен преемник князя Алексея - Василий Тайшин, однако "язычество в обдорском крае цвело и укреплялось" [Иринарх 1906:3-4].

В 1742 г. в Тобольске был крещен Василий Мурзин Тайшин [Абрамов 1857б:336]. Его крестным отцом стал губернатор А. М. Сухарев. Пожалованный красным кафтаном, двумя рубахами, князь при отъезде просил построить в Обдорске церковь и дать искусного священника "для наставления к вере христианской" [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 43. Л. 28-28об.]. По приезде князя Василия и протопопа в Обдорск были крещены его мать, брат Повел, "да две (?) его князца Мурзина по закону жены", "дети мужска полу двое, женска трое" [РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 2499. Л. 1-4].

Обдорские остяки встретили своего крестившегося князя недружелюбно - "чуть не убили как князя, так и протопопа с проводниками" [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 43. Л. 28-28об.]. В 1746 г. указом Екатерины II и Сибирской губернской канцелярии остякам Обдорской волости предписывалось, чтобы они от "отшатства своего и непокорства воздержались и приняли бы святое крещение без всякого опаства". Обдорские остяки святое крещение от прибывшего протокопа Михайлова принять не пожелали и объявили, что "православной христианской веры закона им не держать, ибо де кочуются они в тундре в отдаленных... местах, а в Обдорск приходят к ясаку на время, а летом де бывают в лесах... человека по два... и едят всякое нечистое и пропастину". Виновные же "за прежние их противности, учинения тому протопопу, князцу Тайшину за множеством людей наказывать себя не дались", а главный возмутитель их Григорий Едышка до прибытия пристава "уехал в отдаленные тундренные места" [РГАДА. Ф. 462. Оп. 1. Д. 1. Л. 401].

В августе 1746 г. по случаю крещения обдорского князя с благословения митрополита Анатолия Нарожницкого в Обдорске была заложена новая церковь. Указом Ее Императорского Величества годовщику Обдорский острога Лихачеву повелевалось: "Сего июня... 1747 году отправлена из Березова вниз по Обе реке с березовскими казаками Осипом Редозубовым с товарищи с шести человеки покупная здесь к строению в Обдорску, где новокрещеный князец Василий Тайшин жительство имеет, церкови во имя святого Василия Великого; того ради по приплаве оной барки под городок велеть тебе, определенными при тебе казаками, оную барку изломать и втаскать на гору безоговорочно (а ежели которые в Обдорске имеются снасти пеньковые и мочальные прислать сюда немедленно), а годовщику Лихачеву о вышеписанном чинить по сему..." [НА ТГИАМЗ. №84:2]. На строительство новой церкви выделялось не менее 100 рублей, а для ее оснащения огромное колличество икон, образов, крестов и прочей церковной утвари [РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 2499. Л. 4-6]. Храм был освящен в 1751 г. во имя св. Василия Великого с пределом Николая Чудотворца. По указу императрицы Елизаветы (1751 г.), "велено выдавать на пару каждому окрестившемуся остяку сукна светлоголубого и василькового по 8 аршин, на подкладку крашенины по 22", "остячке же на сарафан по 2 кумача, на подкладку крашенины 20, холста на рубахи 16 аршин". По замечанию П. Словцова, "такого благоволения к новокрещеным не бывало и во времена митрополита-схимонаха" [1844:94].

В 1753 г. по доношению Обдорской волости священика Алексея Наркова (?) было возбуждено дело "о покупке обдорского городка остяками у новокрещеных Подгородной волости Чалкиных юрт двух жеребят для приношения в жертву". За продажу "заведомо на убиение в жертву сатане двух жеребцов" над новокрещеными есаулом Алексеем Игнашкиным с детьми и Никитой Легомовым с детьми "на страх другим" было учинено "при собрании прочих новокрещеных остяков" "публичное жестокое с барабанным боем гражданское наказание". Подгородной волости остяки были биты плетьми "нещадно". Некрещеных обдорских остяков Егорку Абакова и Севоеву Зайкина "обязали крепкими подписками" и отпустили. Но во время положения ясака "при собрании Обдорской волости князца" их жестоко наказали плетьми "на страх другим, чтоб вперед того чинить и другим было неповадно" и "под страхом смертной казни" взяли подписку - без ведома в Березов и Подгородной волости юрты не являться.

Священникам было "велено тайным и явным образом наведываться между крещеными", где будут найдены "у новокрещеных шайтаны или шайтанские кумиры и богомерзкие чтилища оное со всеми прикладами сжеч", а отступивших "в прежнее злочестие и суеверия" жестоко наказывать кнутом. В Нагакарском и Шоркальском городках Березовского ведомства были привлечены к ответственности более 60 крещеных остяков [РГАДА. Ф. 462. Оп. 1. Д. 42. Л. 1-11]. В юрты Обдорской, Куноватской, Казымской, Ляпинской, Сосьвинской, Подгородной волостей был отправлен отряд казаков во главе с пятидесятником Иваном Усковым, которому предписывалось "в каждой юрте, где новокрещеные остяки живут, осмотреть самолично, не имеют ли те у себя богомерзких идолов и шайтанов", а "в тех юртах, где они жительствуют с некрещеными, то велено запретить, чтоб они при них не жили". Однако, опасаясь "побегу... за Камень, как то учинили самоеды," Ускову строжайше повелевалось "ясашным обид и притеснений не чинить", "никаких подарков и взятков" не брать [РГАДА. Ф. 462. Оп. 1. Д. 2. Л. 76-91об.].

В конце XVIII в. среди туземцев восточной части Европейской России начались волнения в связи с распространением слухов о предполагающейся насильственной христианизации, и постановлением Сената (1789-1799 гг.) дальнейшие действия проповедников на севере были приостановлены [ТФ ГАТО. Ф. 144. Д. 45а. Л. 2об.-3]. Устав 1822 г. вводил свободу вероисповедания для кочевых и бродячих инородцев, при которой "инородцы, не исповедающие христианской веры, имеют свободу отправлять богослужение по их закону и обрядам". Российское духовенство обязывалось в обращении инородцев в христианскую веру "поступать по правилам кротким, одними убеждениями без малейших принуждений", а Земское начальство - "не допускать стеснения инородцев" [Устав 1822:34-35].

Несмотря на то, что с 1714 г. обдорские князья поочередно приняли крещение, род Тайшиных оставался приверженцем старой веры. В деле "Об инородцах Березовского края, намеревающихся во время Обдорской ярмарки учинить бунт" (1826-28 гг.), зачинщиками волнений названы остяки Ендырских юрт (входившие в род Канясь ёх - "Княжеский народ") и поддержавшие их самоеды. Поводом к смуте послужило распространение слухов о намерении насильно крестить обдорских остяков и самоедов и о наложении на них новых повинностей. Слух пришел из Архангельской губернии и не был безосновательным [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 41. Д. 8. Л. 2-2об., 33об.]. Миссия архимандрита Вениамина (по отчету 1830 г.) "в Большеземельской тундре обратила в христианство почти всех самоедов, за исключением 500-600 человек, уклонившихся от крещения и скрывшихся за Урал, т. е. перекочевавших в область тундр Обдорских" [Иринарх 1913 №7-8:242]. Остяки и самоеды были настроены воинственно: по словам крещеного остяка Подгородной волости Амчугова, ханты Ендырских юрт за то, что их "хотят крестить и какие-то наложенные на них деньги будут требовать", решили денег не давать, а "когда к ярмарке съедутся в Обдорск, то русских до смерти всех побьют", а заодно и тех инородцев, которые волосы на голове по-русски носят. При разбирательстве дела старшина самоедов Пайгол Нырмин, явившийся к губернатору Д. Н. Бантыш-Каменскому в жалованном красном бархатном кафтане, заявил: "За что же прислали мне красный кафтан... я ничего не делал отличного, если для того, чтобы нас крестить, то не нужен мне кафтан" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 41. Д. 8. Л. 3, 28об.-29].

Стойкость обдорских остяков в приверженности к язычеству была настолько сильна, что игумен Иринарх отметил "замечательное явление": "чем ближе инородцы проживают от сел и поселков русских и зырян, тем упорнее они держатся язычества". Иринарх приводил в пример юрты Пашерские, самые близкие от Обдорска, "в которых почти нет христиан и поклонение камню, дереву, разным куклам, земле, воде и проч. процветает во всей силе". Сам он обьяснял этот факт "насмешками над религией инородцев со стороны русско-зырянского населения, часто глумящегося над вероучением инородцев и оскорбляющаго их покражами шайтанов" [1909 №9:404]. Обдорский городок и соседние юрты Пащерцевы выступали в роли политического и религиозного центра Обского Севера. По сообщению Ю. И. Кушелевского, около ю. Пащерцевых была заключена "клятва вечного мира" между остяками и самоедами, скрепленная человеческой кровью и совместной трапезой у священной лиственницы, на обрубленной вершине которой были оставлены остатки жертвенной пищи [1868:54]. Обдорский городок прежде являлся резиденцией княжеского рода Тайшиных, и здесь, на Ангальском мысу, "находилось знаменитое языческое капище остяков", названное Иринархом "оплотом древней веры остяков и самоедов"[9]; "здесь обсуждались вопросы войны и мира с воинственными тогда самоедами", отсюда в свое время давался "отпор русской колонизации"[Иринарх 1910 № 2:71; №4:183].

В декабре 1828 г. было высочайше утверждено решение об открытии в Обдорске специальной миссии[10]. Весной 1832 г. миссия в составе отца Макария, воспитанника Тобольской духовной семинарии Луки Вологодского (хорошо знавшего остяцкий язык), послушника и толмача отправилась из Тобольска в Березов. Однако "весьма влиятельный среди инородцев" князь Матвей Тайшин "воспретил язычникам приходить в миссию, а подчиненные ему остяцкие и самоедские старшины силой удерживали своих сородичей от крещения". Вследствие упорства инородцев, поддержанных "в языческом фанатизме" князем Матвеем Тайшиным, проповедники Обдорской миссии (1833 г.) вернулись в Тобольск, окрестив за восьмимесячный период своей деятельности лишь 17 человек. Как отмечает Иринарх, то были инородцы, "предшествовавшей жизнью среди русского обдорского населения подготовленные к восприятию крещения". Вследствие прокатившихся в конце 20-х - начале 40-х годов XIX в. массовых выступлений обдорских остяков и самоедов против насильственной христианизации, местным священникам было строго запрещено крестить инородцев "без предварительных сношений о том с Березовским Духовным правлением". "Исключительное право свершения над ними крещения" было предоставлено Березовскому протоиерею Кайдалову [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 4-8об.].

В 1854 г. вновь последовало высочайшее повеление "об обращении к христианской вере... заобдорских остяков и самоедов". Вскоре была возобновлена деятельность Обдорской духовной миссии, имевшая целью "просвящение светом Христова учения инородцев крайнего Северо-Запада Сибири остяков и самоедов, кочующих по бассейну реки Оби и на полуострове Я-мал" [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 14; Ф. 152. Оп. 27. Д. 157. Л. 5об.]. Для крещения инородцев в Обдорск из Тобольска была доставлена походная церковь с иконой Николая Чудотворца. Миссионерам было предписано "остяков и самоедов некрещеных всемерно стараться кроткими увещаниями располагать к принятию крещения", каждому новокрещенцу выдавать крест и рубашку [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 17, 19об.-20]. Главное внимание миссионеров было обращено на "привлечение к себе Обдорского остяцкого князя Ивана Матвеевича Тайшина, пользовавшегося среди инородцев большим уважением и влиянием", но первые же встречи с князем "убедили их в тщетности привлечения к себе этого почетного у обдорских инородцев лица". Князь, будучи крещеным, не только "постоянно избегал исполнения христианских обязанностей" и "явно покровительствовал язычеству", но и оказывал открытое сопротивление Обдорской миссии. Миссионера иероманаха Аверкия князь не пустил в свои юрты. "Нарядившись в новопожалованные государем платья и отличия", он встретил прибывшего для обращение идолопоклонников в христианскую веру отца Аверкия на береговом яру. При этом Тайшин заявил, что при встрече в Москве ни царь, ни архиерей ему "относительно крещения остяков ничего не говорили" и никаких бумаг не присылали. Затем повелительно сказал: "Ступай назад в Обдорск, я остякам креститься не велю и тебе подвод не дам". При этом князь "как мог ругал миссионера". Казака, сопровождавшего его, "ударил собственноручно по носу, а другой раз по губам, и разбил их до крови". Остяки, которых было около 70 человек, по примеру князя, злословили и намеревались побить миссионера и не соглашались везти его до Пащерцевых юрт. Старшины, оказывавшие малейшее содействие миссии, тотчас же попадали в немилость: услуживший священникам Петру и Дмитрию Поповым старшина Ендырских юрт Ер Рынымов был отстранен Тайшиным от занимаемой должности, и "только особым распоряжением генерал-губернатора Г. Х. Гасфорта, Ер Рынымову были возвращены отнятые у него обязанности инородческого старшины" [Иринарх 1906:30-33; ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 34-36об.]. Имевший свои счеты с князем обдорский заседатель Ю. И. Кушелевский, пользуясь случаем, "заковывает князя Тайшина в кандалы и сажает его на высидку в инородную управу". За превышение власти Кушелевский попал под суд [Иринарх 1913 №19:549]. Высшая российская администрация, зная, "что князь Тайшин пользуется влиянием на подчиненных ему остяков и самоедов", относилась к "проступкам" князя снисходительно [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 37].

Обдорским миссионерам пришлось сменить тактику. Для разъездов проповедников с походной церковью было решено завести оленье стадо, несколько чумов и лодку с гребцами. Во время сбора бродячих инородцев в Обдорске на ярмарке предполагалось "с должной осторожностью" предупреждать самоедских старшин и почетных родоначальников "о предстоящем посещении миссиею их стойбищ", и объявлять им, что транспорта миссия требовать не будет [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 38об.-39; 47-47об.]. Миссионерами с походной церковью были совершены объезды ближайших к Обдорску остяцких юрт. В Обдорском городке с населением около ста человек, "при согласии остяков, была расставлена церковь и... были совершены всеношное бдение и литургия", "после литургии был сделан крестный ход вокруг юрт" и святилища. Сам князь, Иван Тайшин, нес икону Богоматери, за ним "с боязнью" следовали остяки. С проповедями миссионеры проехали по юртам Кеухат-Пугорским, Вульпослинским, Пащерцевым. В ходе поездки крещены были только двое детей, но священник Петр Попов радовался уже и тому, что "князь Иван Тайшин теперь по крайней мере открыто не вооружался против миссионеров" [Иринарх 1906:41-44].

По мнению Тобольского гражданского губернатора А. И. Деспот-Зеновича, распространению христианства среди самоедов могло бы способствовать выведение их из подчинения остяцкому князю Тайшину - "закоренелому приверженцу шаманства". Губернатор отмечал, что "многие из самоедских старшин желают ехать в Петербург, чтобы там креститься", "в случае назначения особого самоедского князя, он не замедлил бы принять христианскую веру, и, вероятно, стал бы ревностно содействовать распространению ее между самоедами", а "один из обдорских священников мог бы... находиться с походною церковью при чуме самоедского князя". А. И. Деспот-Зенович считал, что "если язычество и держится между самоедами, то только вследствие постоянных сношений их с остяками и в особенности вследствие влияния остяцких шаманов, для которых очень выгодно иметь в своих руках богатых самоедов" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 116. Л. 5об.-6об., 13об.-14].

Несмотря на все усилия миссионеров и чиновников, христианизация северных туземцев носила внешний характер. Посетивший в 1829 г. Обдорск "для обозрения северной части своей епархии" архиепископ Евгений Казанцев с сожалением отмечал, что крещеные инородцы не только не посещают церкви, но и "самое имя Христа им не известно" [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 4об.]. Проезжавший по тем местам в конце XIX в. Н. К. Хондажевский встретил ту же картину: "У впадения в Полуй р. Айны-югана, я видел шестидесятилетнюю старуху, которую звали Катериной. Она была крещена, а когда вышла замуж за остяка идолопоклонника, то забыла православие, всегда до известной степени смешанное у инородцев с шаманством" [1880:12]. Предписание архиепископа Варлаама (1865 г.) "к упорно придерживающимся язычества христианам из инородцев... принимать более или менее репрессивные меры", "всех идолов, каких бы видов они не были" у крещеных инородцев отбирать с земской полицией и совершать суды "над самими истуканами" [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 50-60], не давало желаемых результатов. Миссионеры не раз отмечали "большую наклонность к христианской вере самоедов, живущих на стороне Уральского хребта", находившихся в постоянном общении с крещеными зырянами, и "меньшую приязнь остяков и самоедов, живущих по берегам Обским". Часто случалось, что собравшиеся на проповедь или беседу приехавшего священника инородцы "постепенно уходили из чума или юрт", оставляя служителя церкви один на один со своим толмачем [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 30об.-31; 148об.-149]. Во время одного из приездов в Обдорск тобольского владыки все бывшие вблизи ватаги поспешно откочевали, повторяя: "большой поп приехал, крестить будут" [Губарев 1863:228].

По замечанию В. Бартенева, "на крещение остяки смотрят как на посвящение и отдачу себя под покровительство "русского бога" (Русь-Торым, или чаще Никола-Торым, т. е. Святитель Николай, в честь которого построена в Обдорске церковь)" [1896:92]. Настоятель Обдорской миссии игумен Иринарх так охарактеризовал отношение туземцев к православию: "почти все крещеные по обетам русскому Богу, а дети по воле родителей, остяки полагают непременным долгом крестить своих детей в младенческом возрасте; именуя себя христианами или попросту крещеными, поставляют себе в необходимость, хотя изредка, заходить в православный храм помолиться пред образом св. Николая; почитают обязанностью носить на себе шейный крест, считают нужным иметь в своих домах иконы и с видимым вниманием слушать наставления в истинах св. веры пастырей-миссионеров. Но в то же время они всячески избегают похорон своих сородичей по православному обряду, уклоняются от венчаний браков, опускают исполнение долга исповеди в грехах и принятия св. таин, не гнушаются шаманских молений и во всех выходящих из нормы обыденной жизни случаях обращаются к шаманам, зачастую также именующимся христианами" [Иринарх 1903 №17:37-38].

При посещении обдорской церкви, построенной на месте древнего знаменитого языческого капища, самоеды обходили ее кругом, бросали на крышу и в ограду мелкие серебряные деньги, а считавшейся всемогущей иконе св. Николая в качестве прикладов приносили серебряные рубли и дорогую пушнину. Инородцы, как пишет Иринарх, издавна привыкли к этому месту и "всегда считали его своим". В 1899 г. во время литургии, пользуясь отсутствием вне церкви публики, "самоеды числом около 15 человек... вблизи церкви принесли в жертву оленя" [Иринарх 1910 № 4:183-184; 1905 № 3:117-118; ТФ ГАТО, Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 208]. По сообщению В. Бартенева, крещеные остяки к ограде Обдорской церкви приносили и водку, при этом кланялись и крестились, отливая водку из бутылки на землю [1896:93]. Иеромонах Иннокентий во время миссионерских поездок по Обдорской волости в 1886 г. обнаружил, что остяки Ульпослинских юрт на кресте, где прежде была поставлена походная церковь, вешают приносимых в жертву собак. По мнению шамана Троицко-Протошных юрт Михаила Тырлина, различие между христианским и языческим священнодействиями невелико: "когда молимся русскому богу, крестимся и делаем поклоны, а когда по-остяцки молимся, то делаем поклоны без крестного знамения [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 113об., 195об.].

Крест походной миссионерской церкви на острове Пуйко (фото Л.Луговского. 1896 г. Фотофонд ТГИАМЗ. Тм кп 15541/37)

Местные церковные власти, дабы не отпугнуть крещеных остяков от церкви, разрешали им совершать некоторые языческие обряды: "по их обычаю, класть покойников в лодку, укладывать с ними нужный по языческой вере комплект предметов домашнего обихода, одежды и пр.". За подобные послабления игумен Иринарх заслужил хантыйское прозвище "ем батька" (хороший батюшка). Некрещеному остяцкому старшине Вырды-Ях Климову за пожертвование в Обдорскую церковь пятидесяти оленей "было передано благословение Святого Синода" "с выдачею печатного от Консистории свидетельства" [Иринарх 1905 №1:30-31; 1906:74].

Опасаясь смут, власти иногда проявляли щепетильность в разбирательстве инородческих дел по ходатайствам местных священников. Миссионер Петр Попов доносил архиепископу Тобольскому и Сибирскому Варлааму, что "шаманство между остяками в последнее время проявляется с большой смелостью". Поводом к тому послужила жалоба некрещеных самоедов Неуттинского кочевья на остяцкую вдову Евдокию Григорьевну Разину из Собских юрт, "приводящую их своим шаманством в ужас". Истцы требовали отобрать имеющихся у шаманки двух идолов. Взяв с собой четверых работников и пономаря, Попов приехал в юрты к Разиной и "вытребовал ... сказанных шайтанов", оставив хозяйке оказавшиеся при них 5 рублей серебром и два платка. Попов испросил разрешения у его высокопреосвященства публично истребить идолов. В ходе разбирательства дела оказалось, что Евдокия Разина летом 1867 г. проживала в Неуттинских юртах в чуме некрещеного самоеда Хазы, который обещал на ней жениться после крещения. Мать и братья Хазы не позволяли ему принимать крещение и старались выгнать Разину, для чего распространили слух, "что у Разиной есть идолы, и она что-то хочет сделать над крещеными". При требовании свяшенником Поповым идолов находчивая женщина отдала из ящика Хазы "две куклы, из которых одна принадлежала умершему отцу его, а другая сестре, и хранились как бы в память их". Министерство внутренних дел вынесло решение, что такие куклы "не имеют святости и не чествуются как идолы", а "равносильны... бюстам и портретам", и сочло возможным через Березовское Окружное Полицейское Управление возратить их хозяевам [ТФ ГАТО. Ф. 156. Оп. 26. Д. 434. Л. 1-1об., 11-18].

В том же 1867 г. разбиралось дело "О кровавых жертвоприношениях Березовских остяков и самоедов". Намереваясь прекратить жертвоприношения инородцев, состоящие из "оленей, рыбы, а также лошади, которая будто бы заменяет человека, приносившегося в древности в жертву идолам", архиепископ Тобольской и Сибирский обратился к Тобольскому губернатору А. И. Деспот-Зеновичу с требованием: "через земскую полицию обязать всех остяков и самоедов Березовского края, чтобы они не приносили животных в жертву своим идолам", отыскать всех шаманов и представить списки с их подписями, что они не будут принимать участия в "бесовских жертвоприношениях", "князей остяков и всех старшин самоедских обязать... преследовать идольские жертвоприношения". В ответ на это сообщалось, что "при разбросанности остяцких и самоедских кочевьев на огромных пространствах" собрать подписи не представляется возможным, и что запрет на жертвоприношения может распространяться только на крещеных остяков и самоедов, а по отношению к язычникам "запрещение это не соответствовало бы духу Христианского учения, требующего привлечения неверующих... поучением, кротостью..., не употребляя понудительных средств", так как "опыт подсказывает, что репрессивные меры в делах религиозных убеждений приводят к одним отрицательным результатам". "Отыскание шаманов и обязательство их подписками о несовершении языческих жертвоприношений, а также обязательство подписками самоедских старшин преследовать жертвоприношения и прекращать их при содействии полиции" невозможно, потому что остяки и самоеды не укажут ни жрецов, ни мест жертвоприношений, самим же искать "в местности тундристой, не населенной и почти никому из русских незнакомой..., было бы физически не возможным", к тому же, избегая преследования, остяки и самоеды "стали бы откочевывать в самые отдаленные места, пользуясь этим уклоняться от взноса ясака" [ТФ ГАТО. Ф. 156. Оп. 26. Д. 43. Л.1-2об., 6-7об.].

Устойчивость язычества северных остяков и самоедов была во многом обусловлена религиозным лидерством князей Тайшиных. По словам свяшенника Петра Попова, князь Иван Тайшин "нередко участвовал в совершении языческих жертв с некрещеными инородцами"; кроме того, "князец, забрав у всех некрещеных остяков главных идолов, хранит их у себя", и "для жертвований к нему собирается множество даже крещеных остяков, и будто бы при этих жертвоприношениях князец сам принимает на себя обязанности шамана" [ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 45-а. Л. 33об.-34]. Напрасно близкий к князю священник Петр Попов убеждал Ивана Тайшина повенчаться с супругой, "чтобы дать возможность сыновьям унаследовать княжеское достоинство" - князь "был в душе язычник, покровительствовал шаманам, оберегал отеческую веру инородцев, и своим уклонением от таинства брака и других таинств св. церкви, поддерживал стойкость в язычестве своих сородичей" [Иринарх 1915 №11:176]. Гражданский губернатор А. И. Деспот-Зенович по этому поводу позднее заметил: "князь Иван Тайшин, хотя и считается христианином, но на самом деле закоренелый приверженец шаманства и находит свои виды, чтобы поддерживать старую веру, доставившую в прежнее время его роду власть и силу над заведываемыми им остяцкими и самоедскими племенами" [ТФ ГАТО. Ф. 156. Оп. 39. Д. 116. Л. 13об.].

Впрочем, не все русские современники Ивана Тайшина столь осуждающе относились к приверженности северообских туземцев к отцовской вере. В. Бартенев отмечал, что "обращенные в христианство дикари отличались нисколько не лучшей, а часто даже худшей нравственностью, чем их собратья язычники"; "крестятся обыкновенно те остяки и самоеды, которые чаще трутся около русских..., а так как цивилизация касается дикарей своими худшими сторонами, то естественно, что крестится более испорченная часть инородческого населения", мало дорожащая "верой отцов и вообще какой бы то ни было верой", которая "принимает крещение как своего рода разрешительный билет на всякого рода пороки, наблюдаемые им у русских" [1896:94-95].


[7] Первыми на принятие христианства решились кодские князья [Новицкий 1884:73]. Прежде всех был крещен родной брат князя Алача, нареченный Георгием (Юрием). В 1599 г. в Москве были крещены мать князя Игичея Алачева и один из его сыновей, получившие имена Анастасии и Петра, в 1602 г. — сам Игичей, а затем его жена Анна Пуртеева и его сыновья, нареченные Григорием, Михаилом и Иваном. Новокрещеные княгиня Анастасия и князь Петр били челом государю о разрешении строительства в Коде первой деревянной церкви, посчитав необходимым попросить из Березова “для бережения” русских людей “с огненным боем” [Миллер 1941:21, 154-155; Морозов, Пархимович, Шашков 1995:117-118]. В начале XVII в. Московское правительство относилось к вероисповеданию властителей Коды индифферентно: часть княжеского рода оставалась в язычестве, было сочтено возможным возратить Онже Юрьеву фамильный “палтыш-болван” (изъятый в казну), которым прежде его брат Игичей “княжил и остяками владел” [Миллер 1937:416; Пам. кн. Зап. Сиб. 1881:55]. В 1633 г. по государеву указу и патриаршией грамоте в Тобольске было крещено кодское княжеское семейство: князь Никифор Алачаев-Лобан, мать его княгиня Анна, жена княгиня Агафья и двое сыновей, Семен и Исидор [ПСРЛ 1987 Т. 36:150; ТФ ГАТО. Ф. 144. Оп. 1. Д. 43. Л. 18об.]. По ходатайству Сибирского архиепископа Симеона, в 1657 г. в Коде был основан Троицкий монастырь, построенный для “распространения в здешнем крае Христианской Веры” [Абрамов 1851:9-10; см. Описание Тобольского наместничества 1982:165].

[8]Ссылаясь на Дмитриева и Абрамова, Иринарх сообщает о принятии христианства в Москве обдорским остяцким князцом по имени Василий около 1591 г. [1911 №22:417].

[9]Знаменитое капище на Ангальском мысу было перенесено ниже по Оби в связи с переселением Тайшиных в юрты Князевы после того как в резиденции остяцкого князя в начале XVII в. была построена церковь [Иринарх 1910 №2:71, №4:183]. “Лысая гора” (Вурты сангхам — “Кровавая возвышенность”) близ Горнокнязевска стала наследницей святилища на Ангальском мысу (Лонгот нель — “Мыс духов”) хантыйского рода Тайшиных.

[10]Еще в 1823 г. в Обдорске была выстроена новая деревянная церковь (взамен обветшавшей старой), главный престол которой был посвящен св. апостолам Петру и Павлу, а приделы — св. Василию Великому и св. Николаю Чудотворцу. По замечанию Иринарха, “посвящение главного престола св. ап. Петру и Павлу, считающимся покровителями рыбарей,” свидетельствовало о начале развития рыбопромышленности [Иринарх 1913 №2:77]. !!pagebreak!!

"Желая соблюсти пользу Его Императорского Величества"

Конфессиональный натиск на туземцев, начатый при Петре I, в XIX в. заметно ослаб. Введение Устава "Об управлении инородцев" 1822 г. знаменовало переход к иному - правовому - этапу политики в отношении сибирских народов. В "эпоху Сперанского" система управления инородцами усложнилась и пополнилась новыми компонентами. Однако "при видимости народоправства реальными инстанциями управления и судопроизводства оказались инородные управы во главе с русскими писарями, уездные и губернские административные органы" [Головнев 1995:90]. Как писал Н. К. Хондажевский, "понятия о государственной власти сосредоточиваюся у остяков и самоедов в сознании, что есть могущественный Русский царь, которому принадлежат все известные им земли, воды и народы, за исключением чужеземцев, приезжающих на кораблях в северные моря. При этом они беспрекословно чтут так называемую царскую тамгу, заключающуюся в том, что на обтесанной палочке вырезают Императорский вензель, т. е. букву А с двумя значками внизу. Получив подобную бирку, инородческие старшины немедленно исполняют предъявленные им требования... Местным начальством инородцы признают своих старшин, обдорского заседателя и рыбопромышленников, вследствие безграничного произвола, дозволяемого себе последними" [1880:18]. "Бумаге", если она была скреплена печатью, остяки и самоеды придавали большое значение, а та, что была снабжена припечатанным птичьим пером, приобретала "в их сознании особую важность и спешность": "как скоро птица летит, так скоро должна быть доставляема на место и бумага с птичьим пером" [Иринарх 1905 №8:368]. О судьбоносной, спущенной с неба "бумаге" нередко упоминается в угорской мифологии [Мифы... 1990:179].

Главной функцией князцов в XIX в. оставался сбор "государева ясака" с подвластного туземного населения. Ясак, в отличие от других поборов, считался у инородцев почетной данью. Его вносили мужчины от 18 и до 50 лет. По традиции платящий ясак "состоит во всеобщем мнении выше не несущего оный", "по таковому обычаю все, даже старики, непременной обязанностью своею считают также уплачивать ясак, ибо иначе теряют свое влияние, и право суда и разбирательства, приобретенное именно через старшинство лет, столь почитаемое у дикарей" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 5. Л. 299]. О сборе ясака М. А. Кастрен пишет: "Каждый род держится плотно и отдельно от других и идет под начальством князя или старшины. К концу декабря все эти кочующие толпы сходятся на обдорской ярмарке. Уже по службе обязаны все князья и старшины присутствовать здесь, наблюдая за тем, чтобы каждый от его племени и рода внес известный оброк, и чтобы доставлено требуемое количество определенных законом мехов" (две лисицы на каждого мужчину). Недостача восполнялась князем [1858:315]. По свидетельству Ф. Белявского и В. Н. Шаврова, самоедских старшин называли арка аюмир парте - "человек большого ясака", так как они платили ясак "вдесятеро более против прочих самоедов" - от 10 до 20 песцов. Необходимость и возможность платы ясака за своих сородичей давала старшинам огромную власть, и туземцы выказывали им "приверженность" и "слепое повиновение" [Белявский 1833:171; Шавров 1871:14]. Отвозить ясак самолично в Березов считалось не обязанностью, а почетной миссией князей.

Рачительность князцов и старшин не была бескорыстной, "за своевременный и исправный взнос ясака в полном количестве звериными шкурами" они получали 2 % от ясачной суммы (на основании предписания Департамента Государственного Казначейства и по Указу Тобольской казенной палаты от 11 декабря 1836 г.). Имея в виду прежде всего князцов и старшин, отличившимся "инородцам, вносившим в течение 5 лет ясак хорошими шкурами выше 25 рублей", было положено "выдавать медали или приличные кафтаны", а также "похвальные листы за усердие при вносе ясака". Для контроля за деятельностью старшин предписывалось "знать, в какие годы и каких именно шкур внесли, ... действительно ли сии поступали в казну и в какой цене они окончательно приняты, а также от себя ли представляли эти старшины шкуры или за своих родовичей и в последнем случае за кого именно". Подчеркивая роль старшин, исполняющий должность начальника Березовского округа писал, что они "вносили в ясак дорогую рухлядь от себя и от своих родовичей, но сии последние не могут иметь никакого права на установленную награду, как не оказавшие со своей стороны никакого усердия, ибо они собственно от себя и вносили ясак старшинам деньгами или обыкновенными шкурами, и старшины, зачисляя оныя в ясак за неимущих и умерших или оставляя часть у себя, вносили взамен оных лисьи шкуры, которые обходятся им дорого". Инородцы Обдорской волости, по решению ясачной коллегии, были обложены белыми песцами, однако князь Иван Тайшин и старшина Кылим Миляхов, "желая соблюсти пользу Его Императорского Величества", приняли "все меры как можно наименьше собирать песцовых шкур, заменяя оные другим зверем или наконец наличными деньгами", потому что ценность песцовых шкур в те годы стала очень низкой [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 29. Л. 1-1об., 5-5об., 17об.-18, 44об.-45].

Кроме сбора ясака, старшины были обязаны смотреть "за порядком и согласием в роде: когда два человека из одного и того же рода поссорятся между собою, то идут к старшине, который тут же на месте без всяких юридических формальностей изрекает свой приговор". Князь "имеет право в своем округе решать все тяжбы и разбирать все преступления, исключая тех, которым по русским законам, угрожает наказание лишением жизни. Главнейшая же обязанность князька - поддерживать согласие между отдельными родами и решать споры отдельных лиц из разных родов относительно пастбищ и ловищ и т. д. Ему подчинены все старшины родов, сам же он подчиняется русским властям: Губернаторскому Правлению и Земскому суду. Достоинство князя и родового старшины переходит наследственно от отца к сыну. По малолетству сына община избирает ему в опекуны дядю или другого близкого родственника. За неимением сына ближайший родственник умершего избирается ему в преемники. Ни князьку, ни другим начальникам не назначается особого жалования: они содержатся добровольными приношениями от своих подданных" [Кастрен 1858:304, 305].

Копия квитанции, выданной Обдорской волости рода самоедов и остяков князю Матвею Тайшину за собранный ясак деньгами и звериными шкурами на 1832 г. В квитанции, согласно Уставу 1822 г., обозначена сумма сданного ясака: сотни рублей - кружочки, десятки - прямоугольники, рубли - кресты, 10 копеек - 10 перечеркнутых палочек, копейки - косые палочки (НА ТГИАМЗ. Тм кп 16508)

Российская администрация способствовала укреплению позиции князя и реагировала на любые нарушения этих прав. По этому поводу возникали даже конфликты между различными ветвями власти. С 1821 г. семь самоедских старост стали вносить ясак самостоятельно, минуя князя Матвея Тайшина; при этом Земский суд, "оставаясь равнодушным зрителем", одобрял нарушение заведенного порядка "выдачею квитанций на имя уклоняющихся старост". За попустительство членам Земского Суда был объявлен выговор и предписано "не допускать на будущее время подобного нарушения и Высочайшей воли и прав князя" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 37. Д. 495. Л. 42-42об.].

Князь Тайшин и старшины (рисунок М.С.Знаменского, 60-е гг. XIX в. Художественная коллекция ТГИАМЗ, ГИ-219)

В известной мере несогласованные действия российских властей, как и конфликт между самоедскими старшинами и князем Тайшиным, явились следствием введения Устава 1822 г. Согласно Уставу и в соответствии с решением Совета тобольского губернского общего управления от 17 октября 1823 г., подтвержденного Сибирским комитетом в 1824 г., самоеды Обдорской волости были отнесены к разряду "бродячих" и тем самым формально отделены от "кочевых" обдорских остяков [ГАОО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 300. Л. 25об.-26]. На должность главного самоедского старшины был избран Пайгол Нырмин[11]. Однако Матвей Тайшин не намерен был терять своего влияния среди самоедов. По словам очевидца событий Ф. Белявского, "не одни только остяки оказывают почтение Тайшину: еще более его уважают самоеды, у которых хотя с недавнего времени свой особенный старшина, но как они повиновались прежде тем же князьям Тайшиным,... то по сие время Князя Тайшина предпочитают своему старшине Пайголу". Между остяцким князем и главным самоедским старшиной сложились весьма натянутые отношения, "ибо Тайшин лишился первобытного своего права над самоедами", а "Пайгол негодует за оказываемое князю Тайшину почтение прежними его подчиненными" [Белявский 1833:84, 170-171].

Кроме того, причисление остяков к разряду "кочевых" повлекло увеличение податей, что немедленно вызвало их (вероятно, не без участия обдорского князя) возмущение. Матвей Тайшин с верными ему старшинами известил тобольского губернатора Д. Н. Бантыш-Каменского о намерении остяков "учинить бунт" во время Обдорской ярмарки. Прибывшего по этому поводу в Обдорск в 1826 г. губернатора князь Тайшин просил о незамедлительном причислении обдорских остяков к разряду "бродячих", поясняя, что "они имеют одинаковую жизнь и одинаковые промыслы с самоедами; но они, последние, пользуются теми же землями и реками, как и остяки, избавлены от повинностей, а с остяков оных требуют". Вопрос был вынесен на обсуждение Совета общего губернского управления, и в 1827 г. обдорские остяки были переведены в разряд "бродячих" [ТФ ГАТО. Ф. 154. Оп. 41. Д. 8. Л. 28-34]. А после смерти Пайгола самоеды вновь оказались под властью Тайшиных [Абрамов 1857б:355; ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 166. С. 13об.].

Конфликт между обдорским князем (уже наследником Матвея Иваном Тайшиным) и самоедскими старшинами имел драматическое продолжение - в 1839-41 гг. под предводительством Ваули Пиеттомина поднялось восстание ненцев, в ходе которого обдорский князь подвергся опасностям и унижениям со стороны своего непримиримого противника: ему довелось кланяться в ноги и целовать руки вождя мятежников, обещать платить ему дань и выражать готовность уступить обдорское княжение, чудом избежать побоев оленьим рогом и т. д. Восстание самоедов было подавлено, а Ваули был схвачен во многом благодаря "актерскому мастерству" Ивана Тайшина [подробнее см.: Абрамов 1857б:356-357; Голодников 1881 № 7:6-7; Головнев 1995:155-163]. Ведущую роль сыграл князь Тайшин и в подавлении выступления Пани Ходина в 1856 г. [Славин 1911:6-7]. На время мятежные самоедские старшины были возвращены в подчинение остяцкому князю.

Росту авторитета обдорского князя способствовала его поездка в 1854 г. в Петербург, где он удостоился встречи с императором. По-видимому, визит в столицу не обошелся без обсуждения последствий "самоедского мятежа", сведения о котором передавались через военного министра России графа Чернышова Николаю I [Головнев 1995:162]. По возвращении из Петербурга Иван Тайшин стал пользоваться "особенным уважением от инородцев" [Абрамов 1857а № 24:217-218]. Однако вскоре, в 1864 г., уже самоедский старшина Илбады Седлеев, используя опыт остяцкого князя, отправляется в Петербург с ходатайством о "давнишнем желании самоедов иметь своего особого князя, не подчиненного остяцкому", и о создании особого самоедского родового управления. Правительство признает "домогательство самоедов" справедливым, поскольку они "по языку и обычаям составляют отдельный от остяков род", а подчинение их остяцкому князю - "политической ощибкой". В 1865 г. на должность главного самоедского старшины был избран Пайволо Нырмин. "Тайшин же остался князем только над одними остяками". В январе 1866 г. на Обдорской ярмарке "при собрании инородцев им объявлены выборные лица и введены в исполнение должностей" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 116. Л. 1-3, 12-15об., 23, 26]. С тех пор самоеды управляются своим главным старшиною, "избирая его каждые три года и нисколько не жалеют упраздненной княжеской власти" [НА ТГИАМЗ. №43:16].

С того времени Обдорская волость возглавлялась двумя управами: остяцкой и самоедской. Обе управы находились в селе Обдорском и располагались в одном здании. Остяцкая управа состояла из князя "на правах волостного головы" и двух "старшин, как бы его помощников (старшины по выбору общества на три года, князь несменяемый, по назначению правительства). Князь и старшины, по взаимному между собой согласию, ведают делами инородцев при кочевьях и на местах жительства, каждый известною местностью. Впрочем, князь может вмешиваться во все дела, в особенности при жалобах на старшину". "Писарь общий по обеим управам, по избранию обществ, в действительности же по назначению исправника". Как отмечал С. Энгестрем: "При привычке инородцев считать Управу общею..., это деление Управы на две, остяцкую и самоедскую, мало кому известно и существует только в переписке при одном общем писаре" [НА ТГИАМЗ. № 46. Л. 3об.-4].

Самоедский и остяцкий князь Тайшин приводит к присяге самоедов, не сознавшихся в краже оленей. (рисунок М.С.Знаменского из книги Ю.И.Кушелевского, 1868)

Ивану Тайшину приходилось противостоять не только самоедским старшинам и мятежникам, но и русским чиновникам. Выше уже шла речь о его конфликте с иероманахом Аверкием и обдорским заседателем Ю. И. Кушелевским. В 1854 г. Тайшин привез с собой в Петербург ходатайство "за всех своих родовичей, угнетенных... русскими и земским начальством". Обдорский князь подал на высочайшее имя жалобу о захвате принадлежащих инородцам земель русскими крестьянами и промышленниками и "поселении на его землях ссыльных" с просьбой "об определении взаимных отношений между русскими промышленниками, проживающими в Березовском крае с инородцами" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 5. Л. 345об.-355об.; Иринарх 1913 №19:549].

По распоряжению правительства, для того "чтобы князь Тайшин по всеподданейшей жалобе его получил скорое удовлетворение", были предприняты "особые меры": 1) прекращена ссылка в Обдорск поселенцев (скопцов); 2) приостановлено переселение русских в Обдорск, "заведение вновь каких-либо селений по нижним Иртышу и Оби" было "воспрещено без особенного высшего правительства распоряжения"; 3) ввиду "пользы в политическом и торговом отношениях для Обдорского края от пребывания там русских" оставлены все "водворившиеся уже" купцы, мещане и другие лица, которым разрешалось "пользоваться бесплатно землею, находящейся под домами и надворными строениями и амбарами для складни товаров"; 4) "рыбные и другие промыслы, а также пастбищные места", принадлежащие инородцам, должны были наниматься за особую плату "по добровольному с ними условию" на основании письменных контрактов; 5) "для разбора споров по земельному владению крестьян и остяков" в Березовский округ была направлена особая комисия [Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 12513/2. Л. 1-5об., 12513/5. Л. 8-15]. Указ Главного Управления Западной Сибири был объявлен князцам и старшинам инородных управ и "водворившимся" в Березовском крае русским промышленникам и крестьянам. Были составлены списки осевшего до 26 апреля 1854 года в Обдорском крае на инородческих землях русского и зырянского населения, и начала работать комиссия по урегулированию споров [Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 12513/1-17]. С момента подписания указа в Березовском крае вводилась официальная регламентация аренды угодий и торгово-денежных отношений, сдача угодий в аренду (кортом) стала самой распространенной формой отношений между инородцами-вотчинниками и русскими промышленниками.

Чем чаще обдорскому князю приходилось отстаивать свои полномочия, тем теснее он оказывался связанным с российской администрацией. Отношения русского писаря и туземного князя имели различные оттенки, но в большинстве случаев неизбежно согласовывались. Назначенный в 1885 г. на должность писаря Энгестрем отмечал, что "в деле управления северными инородцами вся сила полномочий падает на князя, старшин и писаря, заправляющего делопроизводством, а, следовательно, направлением, ходом и быстротою дел". Князь Иван Тайшин, по его словам, руководствовался "чуть ли не до последних дней" советами бывшего писаря управы Ямзина. "Хотя инородцы и нанимают на свой счет (за 180 р. в год) толмача для заседателя, но при управе такой роскоши пока не введено... этим занимаются здесь многие, без всякого со стороны управы вознаграждения. Эти даровые сотрудники составляют немалое зло. Они достигли совершенства в своей профессии: умышленно искажают в переводах речи, советуют и отсоветывают просителю говорить... и, в конце концов за свой труд, за стенами управы обирают инородца сколько возможно в свою пользу... Такие толмачи, как например Андрей Собрин, Осколков и др., известны всему селу <Обдорску> поименно как верные плуты. Многие дела предварительно разбираются и предрешаются в их квартирах, какие там совершаются в это время сделки..., догадаться каждый может" [НА ТГИАМЗ. № 46. Л. 4об., 7-7об., 39].

Зачастую сами князья испытывали неудобства, оказываясь во все большей зависимости от российской администрации, купцов и промышленников. При ревизии Обдорской инородной управы в шнуровой книге за 1851 г. имеется запись, что "из остаточной суммы из вымогательства г. заседателя Архарова поднесено князем Тайшиным ему в подарок денег четыреста двадцать девять рублей серебром" и приложена печать князя [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 5. Л. 301]. В свое время (1846 г.) нашумело дело заседателя Обдорского отделения Зиновьева, "дерзким обращением своим с инородцами" возбуждавшим в них "ропот". В деле указываются случаи избиения ватажных старшин, самовольной экспроприации у туземцев оленей и прочих "притеснений" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 31. Д. 82. Л. 1-4].

Со временем туземные князья усвоили немало приемов обирания податного населения. По закону "не допускалось производить с бродячих инородцев и по нескольку копеек на земские повинности, князья <же> делают частые поборы по нескольку рублей серебром", при этом "большей частью все идет в пользу князей и земских чиновников" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 5. Л. 333-334об.]. В 1864 г. Тобольский губернатор А. И. Деспот-Зенович, посетив Березовский край, писал, что Тайшин "не отказывался не только от приношений, но употреблял и вымогательства". После предупреждения губернатора обдорский князь в присутствии старшин торжественно поклялся, что "он начнет новую жизнь, так как уже стар и не желает оставлять своего родного места" [Попов 1890:458-459; ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 116. Л. 13]. Копии письма А. И. Деспот-Зеновича, строго воспрещавшего "князьям, старостам и волостному писарю принимать от подведомственных им инородцев подарки", а старшинам "не давать никому из должностных лиц никаких приношений, внушив это и подведомственным им людям", были отправлены всем родовым старшинам. Заподозренных в "принятии или выпрашивании подарков" предполагалось переселять в Тобольский округ [Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 13426 /4].

Власть давала Тайшину возможность контролировать аренду русскими купцами рыболовных песков инородцев, при этом нередко рыбопромышленник "не оставался неблагодарным" в отношении князя, а остяки оказывались в незавидном положении [Попов 1890:459]. То же самое происходило и с пастбищными землями. В ходе губернской ревизии 1885 г. выявилось, что "поступление сумм в пользу инородцев за пастьбу оленей на мхах Обдорской волости лицами других волостей, вместо прежней, довольно значительной, низошло до самой ничтожной цифры"; Обдорск в последние годы стал быстро заселяться архангельскими зырянами "при содействии покойного остяцкого князя, столь любившего подарки и водку" [НА ТГИАМЗ. № 46:9 об., 39]. Случаи захвата зырянами оленьих пастбищ и иных угодий стали настолько частыми, что в Тобольск прибыли доверенные от самоедов Обдорской волости с жалобой "на бездействие Березовских полицейских властей по поводу притеснения их архангельскими зырянами". Командированный в Обдорск коллежский секретарь Брещинский предложил в своем рапорте "теперь же прекратить... переселение в Березовский край архангельских крестьян - промышленников и кочевников" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 40. Д. 18. Л. 1-1об., 20об.]. Желающие поселиться в Обдорске "русские и другие иноплеменники" должны были платить князю "за это право". Как отмечали О. Финш и А. Брэм, "доходы эти передает он церкви, если они доставляются не водкой, что бывает в большинстве случаев" [1882:353]. Местная администрация, которая не могла "равнодушно смотреть на беззакония Тайшина", не раз пыталась привлечь князя к ответственности, но дело, как правило, заканчивалось "внушением", так как "прерогативы" были на его стороне [Попов 1890:459].


[11]Подробнее о Пайголе и “самоедской смуте” см. статью С. В. Лёзовой в настоящем сборнике. — Ред. !!pagebreak!!

"Не в состоянии достигнуть своего прежнего блеска"

В поддержании своей власти князья Тайшины опирались прежде всего на Обдорские городки, из которых избиралась местная туземная власть. Здесь был широко представлен Канась ёх - "княжий род". В юртах Иотлах старшиной являлся Иорка Мамрук (потомок Мамрука Обдорского, князя с 1601 г.). "Равного с князем происхождения" среди остяцких старшин считался и Дзеингиэ (Дсеуни) Тоболджин (Тобольчин). С соседними городками, как и с самоедами, Тайшины были связаны многолинейным родством и свойством: например, сестра Матвея Тайшина была выдана в замужество за богатого остяка Байдарацкой тундры [Финш, Брэм 1882:417-418, 435-436, 496], родственниками Тайшиным приходились надымские старшины (Ер Паин и его сын Пронька) [Поляков 1877:151]. Эта опора не всегда была надежной, так как от родственников же порой исходила угроза смещения Тайшиных: на должность "выборного от народа" претендовал Ер Паин, который, по его словам, происходил от князя Мамрука и не терял надежды восстановить утраченное его предками княжеское достоинство [Тоб. губ. ведомости 1858 № 6:60]. Во время восстания Ваули Пиеттомина мятежники предлагали принять обдорское княжение советнику и родственнику князя Япте Мурзину [см.: Головнев 1995:160].

Остяцкий князь Тайшин с сыновьями (фотофонд ТГИАМЗ. Тм кп 15655)

Однако при наличии многочисленной родни и прямого потомства (четырех сыновей: двух Иванов, Марка и Василия) Иван Тайшин оказался последним представителем княжеской династии. Пресечение династии готовилось уже при жизни Ивана Тайшина и мотивировалось, например, тем, что князь не был обвенчан с женой и потому его сыновья не могли быть признаны законными наследниками [см.: Иринарх 1915 №11:176 ]. Свою роль в этом сыграли и события "самоедской смуты", и разделение Обдорской управы на остяцкую и самоедскую, и промахи Ивана Тайшина в имущественных делах Обдорской волости. К тому же состояние имущества самого княжеского семейства оставляло желать лучшего. Описывая жизнь остяцких князей, Н. А. Абрамов [1857а №24:217-218] отмечал:

Настоящие остяцкие князья Тайшин и Артанзеев по роду жизни и нравов ничем не отличаются от обыкновенных остяков, кроме некоторого довольства в домашнем быте и уважения от инородцев... Образ жизни князей бродячий и... почти ничем не отличающийся от жизни прочих инородцев. Питаются они сырой рыбой и сырым оленьим мясом, изредка только лакомятся похлебкой из рыбы, заправляемой ржаной мукой... Так как Тайшин богаче Артанзеева, то и имеет возможность дозволять себе большую роскошь, т. е. иметь лишний чум, есть чаще свежее мясо и употреблять вино. Ни тот, ни другой князь не занимаются никакими промыслами, а имеют для этого работников, которые ловят для них рыбу, пасут стада оленей и зимою занимаются звероловством... Кроме оленей, составлявших существенную необходимость жизни остяка, как у того, так и у другого князя имеется рухлядь, как то: лисицы, песцы и проч., денег же они вовсе не имеют, а припасы и вещи, составляющие для них предмет некоторой роскоши, как то мука, табак, бумажные, иногда и шелковые материи, сукно и прочее приобретают у русских меною на рухлядь и оленьи кожи.

В середине 1840-х гг. у Тайшиных было от 7 до 8 тысяч оленей. Однако от чумы, занесенной из Архангельской губернии в 1848 г., в Обдорском округе пало более 10 тыс. оленей, из них 5 - у Тайшиных [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 133. Л. 5] (в 1882 г. у Ивана Тайшина оставалось лишь несколько десятков оленей [Попов 1890:458]). Ввиду бедственного положения в сентябре 1866 г. обдорский князь направил на имя Тобольского губернатора докладную записку [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 133. Л. 2]:

По утвержденному веками обычаю, наследовав достоинство князя и власть главного родового управителя над остяками и самоедами Обдорской волости, я с тем вместе получил и право утвердившееся глубокой древностью пользоваться посильными добровольными приношениями от подведомственных мне инородцев. Обыкновение сие, не обременяя народ, давало мне возможность удовлетворять потребности неизбежно сопряженные со службою, без которых я никак не мог обойтись, с упадком же народного благосостояния, вследствие неулова зверя и упадка скота, некоторые из подведомственных мне инородцев, при подстрекательстве немногих претендентов на власть, стали тяготиться добровольно деланными мне в сущности ничтожными приношениями, начало которых восходит к незапамятной древности, и вследствие того вынуждены были принести на меня жалобу в начале 1864 г. Почему мне строго воспрещалось пользоваться какими бы то ни было приношениями. Повинуясь с глубочайшей покорностью представленной над мною власти, я навсегда отказался от всяких добровольный приношений, подвегших меня к великому унижению в глазах всего народа. Заявляя это формально перед начальством, я с тем вместе осмеливаюсь доложить, что обязанность управителя требует необходимых расходов, которыми я в особенности в настоящее время при упадке скота, составляющего все мое имущество, удовлетворять не имею возможности; потребностей этих предстоит немало: с упадком скота, я с сих пор большую часть времени в году должен находить в Обдорске, отчего расход у меня должен увеличиться во много раз более, что я расходую при кочевой жизни, содержание дома моего, как то отопление, освещение, прислуга, в особенности гостеприимство, необходимо для меня как представителя народного, требует значительного количества денег, для приобретения которых не осталось никаких средств. Представляя на благорассмотрение Вашего Превосходительства крайнее свое положение, осмеливаюсь покорнейше просить позволить мне предложить вверенным мне Инородцам по обоюдному согласию посредством приговора определить мне приличные средства, которые бы, не обременяя народ, могли вознаградить издержки, неизбежно сопряженные со службою".

Князь Иван Тайшин
по безграмотности прилагаю печать

На основании данной записки Тобольскому губернатору от Березовского Земского суда был предоставлен рапорт - "удостоверение обывателей с. Обдорска и Кымпугорских (?) остяков о бедственном положении Обдорского князя Тайшина, в кое поставлен он упадком оленного скота". Губернатор пожелал убедиться, "справедливо ли удостоверение и нет ли тут какой-нибудь интриги против Тайшина", после чего просьба князя была передана "на обсуждение общества инородцев, собравшихся в Обдорск для положения ясака". "Разных ватаг инородцы, бывшие в общем собрании, составили приговор о вознаграждении князя Тайшина за понесенные им потери в оленном скоте" и ходатайствовали "о пособии князю перед начальством"; при этом же были отмечены "заслуги старшины Егора Паина, управляющего производством Обдорской Инородческой Управы с 1853 года постоянно с неутомимым усердием". Главное Управление Западной Сибири сочло возможным выдать "князю Тайшину пособие в сто рублей из инородческого запасного капитала", старшине Егору Егорову Паину (ю. Ендырские) за заслуги объявлялась благодарность Генерал-Губернатора [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 39. Д. 133. Л. 1, 3об.-5, 8об.]. По сообщению О. Финша и А. Брэма, князь Иван Тайшин получал от правительства 30 руб. годового оклада, однако был "не в состоянии достигнуть своего прежнего блеска" [1882:353].

По поводу бедственного положения княжеского рода Тайшиных в низовьях Оби сохранилось предание "Канясь эви вус" [М. Тохма, р. Полуй, 1994]:

Тайшины прежде бедными были, даже кусочка шкуры не имели... Одного мужика из рода Худи за что-то хотели судить, а он к князю Тайшину дочь сватать пришел. Сам Худи держал много оленей. Говорит он князю: "За сколько свою дочь отдашь, за триста голов отдашь?". Князь сидит тихо, голову опустил, глаз не поднимает. Не хочет девку отдавать, а жадность свое берет, два часа думал, потом отвечает : "Иди, собирай оленей". После этого Тайшины разбогатели, нашли пастуха (отец Ильи Тайшина их оленей выпасал), больше двух тысяч голов впоследствии держали.

В конце 90-х годов XIX в. Тайшины владели рыболовным песком Аз-том-пан (Князевский) и сенокосными угодьями на противоположном от юрт Князевых берегу, однако и песок и сенокосы сдавались в аренду русским купцам [Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 13428. Л. 64 об.- 65об.]. "Жил Тайшин постоянно в так называемых Князевых юртах, в 25 верстах от села Обдорского на север" [Попов 1890:458]. По словам Иринарха, "князь Тайшин в Обдорске имел свой "дворец", где производил суд и расправу над остяками и самоедами. После смерти этот дом князя, согласно его воле, был обращен в больничный для инородцев покой" [1915 №11:179]. Однако здание Обдорской управы (двух управ), хозяином которого до конца своих дней считался Иван Тайшин, было, судя по описанию писаря С. Энгестрема, "более похоже на караульню", чем на княжескую резиденцию [НА ТГИАМ. № 46. Л. 3об., 5об.-6]:

<оно имело> одну свободную комнату для занятий делопроизводством обеих управ; эта же комната служила и сборною, и квартирою для семейства сторожа при каталажной, и гостиницею для членов управ с их семействами во время ярмарки и положения ясака, и вообще постоянным сбродом всякого праздного народа, <здесь же ночевал> и единственный в селении стражник... Пройдя узкую перегородку, я очутился в квадратной комнате... с двумя окнами, по одному в стене, русскою печью с приставленной к ней железною печью поломанною, к употребленнию негодною; в левой стене комнаты пробиты двери... с железной решеткою в арестанскую комнату, двери эти вместе с колодою свободно вынимались. Убранство управской комнаты составляли два стола, из которых один сломанный, приставлен был к стене и перед ним стоял единственный стул; у стены три лавки для сиденья; все это сделано прямо из-под топора, о краске нечего и думать. Далее в углу стоял черный деревянный шкаф с расшатавшимися стенками и отломанными двумя ногами так, что если попытаться переставить его в другое место, то он неизбедно должен рассыпаться; шкаф этот поддерживался углом, на который он опирался под тяжестью лежавших в нем бумаг, оказавшихся архивом Заседателя. Внутренность комнаты дополняли, с одной стороны окна портрет Государя, а с другой - прибитый к стене черный пороховой ящик для текущих бумаг и канцелярских материалов. Там оказались боченок со сгустившимися чернилами, кусок веника из березы с навязанным стальным пером, разбитые счеты и податные тетради за несколько лет с белыми листами. Под одною из лавок стоял подвижный обыкновенный деревянный сундук, запертый внутренним замком, без приложения печати с кассою управы... Стены управы бревенчатые, прямо в срубе в пазах бревен проглядывала глина - признак защиты от холода. Вся комната и потолок представлялись чисто черными от копоти и грязи, пол покрыт толстым слоем этой последней; нужно было пристукнуть ногою, чтобы определить, из какого он материала и не земляной ли. Только присутствие печи, а не чувала, да выбитые в окнах стекла, а не льдины, отличали комнату от остяцкого чума. В арестантской или каталажной комнате арестантов не было; обстановка еще печальнее канцелярии: в левой стене, пробитой сквозными дырами, недоставало бревна, так что можно было смотреть на улицу; нары, укрепленные когда-то одною стороною к стене шарнирами, а другою - на ножке обыкновенного стула...; решетка, державшаяся всего на трех гвоздях, мешавших ей упасть на пол, большинством прутьев не касалась рамы окна...

Вид обветшавшей управы вполне соответствовал положению и облику старого обдорского князя Ивана на исходе XIX в. О его отце Матвее Ф. Белявский писал, что князь "роста, хотя и малого, но статен, лицом не так дурен, как вообще все остяки, белокур, бороды не носит, сложения довольно крепкого, природного ума имеет очень много, чрезвычайно горд, самолюбив и скуп до крайности... Сам князь весьма богат; у него более пяти тысяч оленей и около двадцати тысяч рублей наличными деньгами, остающихся мертвым капиталом без всякого употребления" [1833:84-85]. Иван Тайшин по-своему впечатлил немецких путешественников О. Финша и А. Брэма: его "безбородое лицо..., лишенное всякого выражения, с тусклыми серыми глазами, важно вытянутая нижняя губа, морщины на лбу и щеках и гладко зачесанные назад волосы напоминали скорее немецкого филистера, чем тип кровного остяка, родословная которого начинается с 1601 года" [1882:352]. Писарь С. Энгстрем так описал свою первую встречу с князем И. Тайшиным в Князевых юртах [НА ТГИАМЗ. № 43. Л. 14-15, 16об.]:

Дом этот ничем не отличался от жилищ прочих остяков, то же самое можно сказать и о внутренней обстановке. Впрочем, постель князя, или, вернее, то место на полу, против дверей, где он спит, не в пример другим занавешено было пологом от парусного холста, вероятно от комаров, из под полога выглядывали ноги, пятками вверх, в обыкновенной остяцкой обуви. Слышалось нечто среднее между стоном, храпением и бредом... <Разбуженный окриком внука князь> медненно повернулся и, увидя русское стороннее лицо, поспешил встать на ноги. Предо мною точно вырос старый, лет за 80, уже охилевший высокого роста остяк с умным и симпатичным выражением лица, волосы у него пожелтели. Я отрекомендовался князю... Князь бегло, но внимательно окинул меня с головы до ног, протянул руку, усердно пожал мою, назвался Обдорским князем, извинился, что не вполне трезв и попросил садиться беседовать. До сих пор разговор шел на русском языке, но заметя, что князю язык этот знаком немногим более того, как мне остяцкий, я продолжал говорить через переводчика. Не успели мы обменяться несколькими словами, как князь вдруг, забывая и недавнее знакомство и прежний приличный вид, спросил меня, много ли я привез ему водки и где она. <Услышав отказ, князь заметил,> что такое невнимание доказывает неуважение к нему, обдорскому князю...

Чая князь выпил один только стакан и то, по-видимому, более из приличия, но поданные на тарелке пряники и сухари забрал все в платок для раздачи маленьким внучатам. Увидя лежавшую у меня книгу, почетный гость спросил, что это за книга; я ответил, будто это закон; князь раскрыл ее, перекрестился и усердно облобызал раскрытые листы. Закрыв книгу и отдавая ее мне, он снова выразил сожаление о привезенном мною небольшом количестве водки и прибавил, что не приложит к делам ни одной своей печати (вместо подписи за неграмотного) без бутылки водки:... "Как ты себе хочешь, а у меня такое обыкновение".

<И все же> эта личность своими неутомимою долголетнею работою в деле правления, далеко не простым умом и политикою, с какою князь держит себя при желании перед начальством и подчиненными, значительно выделяется из массы своих сородичей.

Портрет Ивана Тайшина (Stephen Sommier. 1885. P.303)

Березовский окружной исправник Т. М. Попов [1890:458] отмечал своеобразный актерский талант Ивана Тайшина, умевшего по мере надобности преобразиться:

Одевался Тайшин обыкновенно так же, как и другие остяки, т. е. носил пимы, малицу или гусь, и только тогда надевал своей кафтан..., когда ему нужно было явиться к исправнику или заседателю. Словом сказать, когда Иван Матвеевич был без кафтана, он представлял обыкновенного остяка и не отличался даже чистотою. Но представьте себе, что Иван Матвеевич умылся, причесал свою голову, надел кафтан и знаки отличия, и тогда он глядел уже князем. Замечательно, что кафтан все сразу менял в Тайшине: походку, осанку и взгляд... Ивана Матвеевича в этом случае сопровождали переводчик и старшина или его помощник... Пользуясь среди остяков большим почетом, Тайшин на каждом шагу проявлял свою власть. Однако власть эта держалась не столько на уважении к личности Тайшина, сколько на боязни. Остяк хорошо знал, что все сказанное Тайшиным должно быть исполнено, иначе его накажут, и слепо повиновался приказам Тайшина.

По свидетельству Иринарха, призываемые на суд Тайшина остяки "приближались к князю зачастую на коленях"; однако "гордый в обращении с инородцами, важный в обращении с местной администрацией, он принимал личину смирения пред теми, за кем чувствовал силу" [Иринарх 1915 №11:178-179]. Как отмечали современники, князь Иван "выделялся из остяцкой среды умом и юмором, был общительным, веселым и шутливым", но "по свойственной всем остякам приверженности к пьянству не оставлял своим вниманием чарку, и в пьяном виде, несмотря на свою старость, буянил. Бывали случаи, что Тайшина в таком состоянии сажали в кутузку для вытрезвления" [Попов 1890: 459; Иринарх 1915 №11:179]. Побывавший на Обдорской ярмарке К. Голодников [1878 №14:2] утверждал, что "сами князья, обдорский Тайшин и куноватский Артанзеев, подают дурные примеры своим поведением":

Однажды в проезд мой чрез Войкаровские юрты я, увидев в чуме два бочонка с водкою, спросил хозяина, достаточного остяка:
"Для чего или для кого... купил так много вина?"
"Для князя,... князь будет на днях в Войкары" (Артанзеев ехал в это время из Куновата в Березов для сдачи ясака)".
"Да ты бы лучше чаем угостил его!" - заметил я.
"Чай сам по себе, а водка сама по себе! - отвечал, улыбаясь, остяк. - <Князь> велел,... чтобы водка была, а не то запорю...".
Тайшин, старик лет 80, пьет, как слышно, хорошо, но Артанзеев - куда лучше его; для него четверть ведра в сутки - легкое дело.

В феврале 1886 г. обдорский князь Иван Тайшин скончался. "Похоронили Ивана Матвеевича на остяцком Обдорском кладбище к северо-западу, ближе к буераку, от местонахождения большой новой инородческой больницы, поставленной на костях погребавшихся здесь прежде остяков. Это остяцкое кладбище... заброшено с конца 90-х годов XIX столетия. Могилы уже посравнялись с землей и редко где можно заметить еле сохранившиеся голбчики могильных остяцких насыпей. Место погребения князя Ивана тоже точно не известно... Существует молва, будто тело князя Тайшина в ночь после его предания земле было остяками отрыто и увезено в Князевские юрты, место рыболовных вотчин его и его предков" [Иринарх 1915 № 11:176-177].

Судьба династии была предрешена. К тому же в административных кругах сложилось убеждение, что "ни один из сыновей покойного князя не только не составил хорошего о себе мнения, но все они своею безнравственною жизнью, пьянством и отсутствием хотя бы инстинктивных хороших сторон своего отца окончательно уронили себя в глазах начальства, и в глазах своих сородичей. Если поступки их мало обнаружены и были безнаказаны, то единственно из сожаления к старику отцу и нежелания открыто компрометировать его правительство" [НА ТГИАМЗ. № 46. Л. 17]. По решению Тобольского губернского правления, прямым наследникам Ивана Тайшина, сыновьям Ивану и Марку, были оставлены все жалованные их отцу вещи, за исключением Высочайшей грамоты на княжение, так как "сыновья его стоят на ...низком уровне развития: один из них пасет стада оленей, другой же занимается ямщичеством, и оба не пользуются в среде окружающего их населения уважением и одинаково с умершим отцом их сильно подвержены склонности к употреблению спиртных напитков, в каковом виде характера буйного" [ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 33. Д. 596. Л. 4-4об.]. В 1910 г. все эти знаки отличия и последняя грамота (1768 г.) находились у внука князя Ивана Тайшина, Савелия (Василия) Ивановича, известного в Обдорске под кличкой "Савка" [Иринарх 1915 №11:181 ].

И все же влияние Тайшиных среди остяков и после смерти последнего обдорского князя было заметным. При жизни Ивана Тайшина остяцкими старшинами были дальние родственники князя Прокопий Паильтин и Пози (вероятно, Ендырев), в 1891 г. вместо Пози старшиной был избран Семен (Савелий?) Тайшин [Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 13428]. Потомок обдорских князей Савелий Тайшин оказался одним из двух выборщиков в I и III Государственные Думы от Обдорской волости [Иринарх 1915 №11:181; 1916 №8-9:192, 197]. Среди инородческих старшин 1922 г. упоминается Василий Тайшин [Судьбы народов 1994:71-72]. По воспоминаниям обдорских хантов, Тайшины "судили и при красных": "в юрты Горнокнязевские зимой собирались разных родов ханты. Судили Василий Тайшин и его брат. За поступки наказывали розгами или били ладонями по лицу" [Климов Я. Н. Зеленый Яр, р. Полуй, 1988; М. Тохма, ю. Мус-пан, Б. Обь, 1994].

Первая сессия Тобольского Губернского собрания, 1910 г. Гласные: в центре - Тайшин 9от низовых остяков), слева от него Хему Хороля (от бродячих самоедов), справа - Тазю Юганпелик (самоед влиятельного рода), крайние по обе стороны - переводчики (фотофонд ТГИАМЗ. Тм кп 15656)

Фигура князя Тайшина представляла собой центральное звено обдорской родовой элиты, и с ее исчезновением прежде существовавшие отношения власти и подчинения среди остяков и самоедов были нарушены. После смерти князя Ивана одно за другим появляются дела об оскорблении старшин на словах или действиями при исполнении служебных обязанностей: Семену Тайшину остяк Вылпослинских юрт Иван Яули сказал, что "не признает за начальника... и обозвал его... борзой собакой", старшине Ермику Ендыреву ненец рода Хунеды плюнул в лицо, а остяк Кали бросился на него в драку, оскорбления посыпались и в адрес самоедских старшин [Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 13428. Л. 72об.-73, 117, 129об., 130об.-131]. Еще при жизни последнего обдорского князя было подмечено: "там, где нет князей, остяки из своей среды выбирают старшин, которые уже не пользуются ни тою властью, ни тою любовью, какою пользовались старые князья" [Список населенных мест 1871:CLXVI].

ЛИТЕРАТУРА

  • Абрамов Н. А. 1846. Филофей Лещинский, митрополит тобольский и сибирский // Журнал министерства народного просвещения. № 12. С. 1-18.
  • Абрамов Н. А. 1851. О введении христианства у березовских остяков // Журнал министерства народного просвещения. Ч. 72, № 10-12. С. 1-22.
  • Абрамов Н. А. 1957а. Об остяцких князьях // ТГВ. № 24. С. 217-222.
  • Абрамов Н. А. 1857б. Описание Березовского края // Зап. РГО. СПб. Кн. 12. С. 327-448.
  • Бабаков В. Г. 1973. Территориально-племенные общности обских угров и нарымских селькупов (XVII-XIX вв.). Канд. дисс. М.
  • Бартенев В. В. 1896. На крайнем Северо-Западе Сибири (Очерки Обдорского края). СПб.
  • Бахрушин С. В. 1955а. Остяцкие и вогульские княжества в XVI-XVII вв. // Бахрушин С. В. Научные труды. М.: Изд-во Академии Наук СССР. Т. III. Ч. 2. С. 86-152.
  • Бахрушин С. В. 1955б. Самоеды в XVII в. // Бахрушин С. В. Научные труды. М.: Изд-во Академии Наук СССР. Т. III. Ч. 2. С. 5-12.
  • Бахрушин С. В. 1955в. Ясак в Сибири в XVII в. // Бахрушин С. В. Научные труды. М.: Изд-во Академии Наук СССР. Т. III. Ч. 2. С. 49-85.
  • Белявский Ф. 1833. Поездка к Ледовитому морю. М.
  • Герасимов В. Н. 1909. Обдорск (исторический очерк). Тюмень: Типография "Сибирской торговой газеты" А. А. Крылова.
  • Главацкая Е. М. 1992. Политика русского правительства в отношении коренных народов Севера Западной Сибири в XVII в. (На материалах Верхотурского, Пелымского, Березовского уездов) // Автореф. канд. дисс. Екатеринбург.
  • Головнев А. В. 1992. Русское влияние на культуру народов Северо-Западной Сибири в XVII-XIX вв. // Культурный потенциал Сибири в досоветский период. Новосибирск: НГПИ. С. 3-18.
  • Головнев А. В. 1995. Говорящие культуры: традиции самодийцев и угров. Екатеринбург: УрО РАН.
  • Голодников М. К. 1878. Поездка на Обдорскую ярмарку // ТГВ. № 14.
  • Голодников М. К. 1881. От Тобольска до Обдорска летом и зимою // ТГВ. № 3-11.
  • Губарев К. 1863. Обдорск // Современник. Т. 99. Отд. I. С. 219-234.
  • Дунин-Горкавич А. А.1911. Тобольский Север. Т. 3. Тобольск, СПб.-Тобольск.
  • Зибарев В. А. 1990. Юстиция у малых народов Севера (XVII-XIX вв.). Томск: ТГУ.
  • Иринарх (И. С. Шемановский). 1903; 1905. Из дневника обдорского миссионера // Православный благовестник. № 17 (1903); № 1, 3, 8 (1905).
  • Иринарх. 1906. История Обдорской духовной миссии. 1854-1904 гг. М.
  • Иринарх. 1909. 1910. В дебрях крайнего северо-запада Сибири // Православный благовестник. №9 (1909); № 2, 4 (1910).
  • Иринарх. 1911.1912.1913. 1915. 1916. Хронологический обзор // Православный благовестник. №22 (1911), №1, 2 (1912), №2, 7-8, 19 (1913), № 11 (1915), №8-9 (1916).
  • Карцов В. Г. 1937. Очерк истории народов Северо-Западной Сибири. М.: Соцэкгиз.
  • Кастрен М. А. 1958. Этнографические замечания и наблюдения Кастрена о лопарях, карелах, самоедах и остяках, извлеченные из его путевых воспоминаний 1838-1844 гг. // Этнографический сборник РГО. Вып. 4. СПб. С. 219-320.
  • Ковальский М. 1853. Северный Урал и береговой хребет Пай-хой. Т. 1. СПб.
  • Конев А. Ю. 1995. Коренные народы Северо-Западной Сибири в административной системе Российской империи (XVIII - начало XX вв.). Серия БРЭ. М.
  • Кушелевский Ю. И. 1868. Северный полюс и земля Ялмал. СПб.
  • Миддендорф А. Ф. 1978. Путешествие на север и восток Сибири. Ч. II. Отд. VI. СПб. С. 620-833.
  • Миллер Г. Ф. 1937, 1941. История Сибири. Т. 1, 2. М.-Л.: Изд-во АН СССР.
  • Миненко Н. А. 1975. Северо-Западная Сибирь в XVIII - первой половине XX в. Новосибирск: Наука.
  • Мифы, предания, сказки хантов и манси. 1990. Составитель Н. В. Лукина. М.: Наука.
  • Морозов В. М., Пархимович С. Г., Шашков А. Т. 1995. Очерки Истории Коды. Екатеринбург. Изд.-во "Волот".
  • Новицкий Г. 1884. Краткое описание о народе остяцком. СПб.
  • Оглоблин Н. Н. 1891. Остяцкие князья в XVII в. // РС. № 8.
  • Огрызко И. И. 1941. Христианизация народов Тобольского Севера в 18 в. Л.
  • Описание Тобольского наместничества. 1982. Новосибирск: Наука.
  • Памятная книжка Западной Сибири. 1881. Хронологический перечень событий, относящихся к истории Западной Сибири. Омск: Типогр. Окружн. Штаба.
  • Памятная книжка Тобольской губернии. 1884. (составлена А. И. Дмитриевым-Мамоновым и К. М. Голодниковым). Тобольск: Типография Тобольского Губернского Правления.
  • Памятники Сибирской истории XVIII века. 1882, 1885. Кн. I, II. Спб.
  • Полное собрание русских летописей. 1987. М.: Наука. Т. 36. Ч. 1.
  • Поляков И. С. 1877. Письма и отчеты о путешествии в долину р. Оби, исполненном по поручению Императорской Академии Наук. СПб.
  • Попов Г. 1890. Остяцкие князья (1864-1884) // РС. № 11. С. 157-160.
  • Ремезов С. У. 1882. Чертежная книга Сибири (составленная тобольским сыном боярским Семеном Ремезовым в 1701 году). СПб. Типография А. М. Котомина и К.
  • Славин П. 1911. Самоеды-грабители в Обдорском крае. Тобольск: Губернский музей.
  • Словцов П. А. 1838. Историческое обозрение Сибири (1585-1742). Кн. 1. М.
  • Словцов П. А. 1844. Историческое обозрение Сибири (1742-1823). Кн. 2. СПб.
  • Список населенных мест по сведениям 1868-1869 годов. 1871. СПб. Т. LX. Тобольская губерния. Изд-во: Центрального статистического комитета внутренних дел.
  • Судьбы народов Обь-Иртышского Севера (Из истории национально-государственного строительства. 1822-1941). Сборник документов. 1994. Тюмень.
  • Сулоцкий А. 1915. Жизнь святителя Филофея, митрополита Сибирского и Тобольского, просветителя сибирских инородцев. Шамардино, Калужской губ.: Типография Казанской Амвросиевской женской Пустыни. Издание М. Д. Усова.
  • Титов А. 1890. Сибирь в XVII в. М.
  • Тобольские губернские ведомости. 1858. № 6.
  • Устав об управлении инородцев в Сибири. 1822.
  • Финш О., Брэм А. 1882. Путешествие в Западную Сибирь. М.
  • Хондажевский Н. К. 1880. Зимнее исследование нагорного берега Иртыша от Тобольска до Самарово и северных тундр между Обскою губою и Сургутом // Зап. ЗСО РГО. Кн. 2. С. 1-32.
  • Шавров В. Н. 1871. Краткие записки и жителях березовского уезда // Чтения в обществе истории и древностей российских. Кн. 2. СПб. С. 1-21.
  • Шашков А. 1998. Княжества Нижнего Приобья в конце XVI-XVII веков // Югра. №1, 2.
  • Щеглов И. 1883. В. Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири. 1032-1882 гг. Иркутск: Восточно-Сибирский отдел ИРГО.

СПИСОК АРХИВНЫХ ИСТОЧНИКОВ

  • РГАДА. Ф. 214. Сибирский приказ. Оп. 1. Д. 6887; Оп. 5. Д. 763, Д. 1537, Д. 2499;
  • РГАДА. Ф. 462. Березовская воеводская канцелярия. Оп. 1. Д. 1, 2, 42.
  • ТФ ГАТО. Ф. 144. Протоиерей Александр Сулоцкий. Оп. 1. Д. 2, Д. 43, Д. 45-а, Д. 48.
  • ТФ ГАТО. Ф. 152. Тобольское общее Губернское Управление. Оп. 27. Д. 157; Оп. 31. Д. 82, Д. 1113; Оп. 39. Д. 5, Д. 29, 116; Оп. 41. Д. 8.
  • ТФ ГАТО. Ф. 154. Тобольская Казенная Палата. Оп. 1. Д. 42, Д. 116; Оп. 8. Д. 43, 404, 756, 992; Оп. 33. Д. 596; Оп. 37. Д. 495.; Оп. 40. Д. 18; Оп. 41. Д. 8.
  • ТФ ГАТО. Ф. 156. Тобольская Духовная Семинария. Оп. 26. Д. 432, Д. 434, Д. 440;
  • ГАОО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 300.
  • НА ТГИАМЗ. №46. С. Энгестрем. Обдорская волость в 1885-1886 гг. (записки писаря).
  • НА ТГИАМЗ. №84. В. Герасимов. Краткие сведения об Обдорске и Низовой миссии.
  • Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 13426/1-11. Переписка Березовского старшины Александра Худина. 1864 г.
  • Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 13428. Книга Обдорской управы для записи приговоров, по разбирательству тяжб, споров и проступков инородцев. 1881-1901 гг.
  • Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 12513/1-20. Прошение князя Тайшина по заселению его земель.
  • Фонд ТГИАМЗ. Тм кп 16508. Копия квитанции, выданной Обдорской волости рода самоедов и остяков князю Матвею Тайшину, за собранный ясак деньгами и звериными шкурами на 1832 г.
  • Фотофонд ТГИАМЗ. Тм кп 15656, 15655, 15539/90, 15541/26, 15541/27, 15541/37.
  • Фонд ТГИАМЗ. Коллекция рисунков М. Знаменского. Тм кп 8154 (Самоеды), ГИ 219 (Князь И. Тайшин и старшины).

E. V. Perevalova. Obdorsk Princes Taishin. An Ethnohistorical Essay

This paper reconstructs the destiny of northern Khanty (Ostiak) dynasty of Princes Taishin from early 1600s till late 1900s. The representatives of the dynasty played crucial role in forming the northern (Obdorsk) Ostiak community. Princes Taishin headed counter-Russian revolts and inspired another methods of resistance to authorities. Being formally baptized they kept the "farthers' faith" and all the time rejected attempts of missionaries to Christianize northern Ostiaks and Samoyeds. At the same time they balanced between two ethno-social, Russian and Native, realms retaining their official power for tax-collecting and proceedings at law among northern Ostiaks and Samoyeds. The last Obdorsk Prince, Ivan Taishin, lost his influence mostly owing to conflicts with Samoyed elders and Russian officers. After his death in 1886 the Taishin's heirs were deprived of princely rank and privileges.

   
© Ямальская археологическая экспедиция, 2003-2017
Яндекс цитирования